10. Х/б ткани для пошивки белья – 2350 м».
Резолюция Берии: «Согласен». И далее приписка: «Специального решения правительства не требуется». Это тот самый редкий случай, когда можно было обойтись без подписи Сталина. Хотя, думаю, при встрече Берия все-таки проинформировал его о ситуации на комбинате № 817 и тех «льготах», которые он предоставил рабочим.
Академику Решетникову, одному из немногих, довелось держать в своих ладонях слитки плутония, из которого был сделан заряд для первой советской атомной бомбы, первые слитки урана-235 и урана-233, а потом и трансурановых элементов, циркония и других металлов, которые требовались «атомному веку».
Истину теперь устанавливать легко: надо открыть документ № 142 – постановление СМ СССР № 5070–1944сс/оп «О награждении и премировании за выдающиеся научные открытия и технические достижения по использованию атомной энергии», – и сразу же становится ясно, что именно делал тот или иной человек, принимавший участие в Атомном проекте СССР.
В указе президиума Верховного совета СССР от 29 октября 1949 года сказано:
«За выполнение специального задания правительства наградить:
…Орденом Трудового Красного Знамени…
355. Решетникова Федора Григорьевича – старшего научного сотрудника».
Естественно, наш разговор начался именно с этого события, так как он стал своеобразной «отправной точкой» в жизни академика Решетникова.
Я спросил его:
– Чем вы гордитесь?
– Горжусь тем, что принимал непосредственное участие в Атомном проекте…
Чтобы получить это признание от Федора Григорьевича, мне потребовалось почти тридцать лет! Сначала знакомство было заочное – о Решетникове я услышал впервые в Глазове, куда приехал писать о цирконии, а потом, спустя десяток лет, мы увиделись – тогда впервые мне, научному обозревателю «Правды», довелось прикоснуться к святая святых Атомного проекта – производству плутония. И моим гидом в этой суперсекретной области стал Решетников. Но получилось это невольно, по крайней мере для него…
Однажды позвал меня к себе министр Средмаша Ефим Павлович Славский.
– Нужно написать о получении плутония у нас, – сказал он. – А расскажет тебе об этом академик Бочвар, он все о плутонии знает… Я ему позвоню, скажу, что разрешил…
Однако академик А. А. Бочвар ослушался своего министра: он всячески избегал встречи со мной, хотя я даже полетел вслед за ним в Алушту, где проходила конференция по топливу для реакторов. Там академик наконец-то прямо сказал, что о плутонии он «ничего не знает и говорить о нем не может».
Спустя несколько лет, когда мы познакомились с академиком Бочваром поближе, он признался:
– Я даже в своем кабинете не произношу слова «уран» и «плутоний», а вы попытались расспрашивать меня! Секретность настолько въелась в наше сознание и образ жизни, что менять свои навыки я не могу… Так что уж извините.
Но приказ министра есть приказ (известно, Славский не привык, чтобы его распоряжения не выполнялись!), а потому в мое распоряжение был предоставлен первый заместитель директора НИИ-9 Федор Григорьевич Решетников. Рассказывал он охотно, хотя ясно было: он ни на сантиметр не отступил от той тропы, что была ему определена режимом. Я понимал, что иначе и быть не может… Но тем не менее факты были любопытны, и материал, опубликованный в «Правде» был поистине сенсационным: ведь речь шла о том, о чем не принято было рассказывать в Советском Союзе!
И лишь много лет спустя я узнал, что после публикации статьи «Королек плутония» у Решетникова начались неприятности.
– Меня упрекали в том, что я не назвал какие-то фамилии, – поясняет он. – Но, во-первых, я это не мог сделать по соображениям секретности, а во-вторых, всех участвовавших тогда в работе просто невозможно перечислить. Впрочем, история сама все поставит на свое место…
–
– Да, я.
–
– Я попытался выяснить: какие же свойства у этого металла. Но мне было сказано – когда получишь его, тогда и свойства изучим…
–
– Точнее: ловля «кого-то» или «чего-то» совсем неизвестного…
–
