— Выполняйте. Свою вину искупайте в бою!
Пулеметный расчет вскоре открыл огонь и сделал это как раз вовремя. Фашистская пехота, не встречая сопротивления, продвигалась до этого довольно быстро, теперь же, когда заработал пулемет, залегла и отстала от атакующих танков.
Мы поднялись на косогор. Здесь ко мне подбежал комбат и пытался что-то доложить, но я перебил его и приказал готовить батальон к контратаке.
— Огнем поможем, — пообещал я и тут же связался по рации с полковником Самсоненко.
Он без промедления выполнил мою просьбу, и перед танками забушевало море огня. Обстрел продолжался минут десять. Когда наши орудия смолкли, батальон контратаковал противника.
Однако в контратаку поднялись не все. Часть бойцов батальона продолжала пятиться в тыл. Лейтенант Сорока подвел ко мне запыхавшегося, насмерть перепуганного бойца.
— Куда бежишь как ошалелый?
— Да ведь все бегут…
— Как все? Я вот не бегу, не бегут и те, что наступают на немца. А ты говоришь: все бегут.
— Испугался я, товарищ майор, — признался боец. — Больше такого не повторится. Разрешите идти в роту…
— А где твоя рота? Найдешь?
— Обязательно!
— Тогда иди.
Боец побежал к дороге. Его примеру доследовали еще несколько человек, которые стали догонять товарищей, поднявшихся в атаку на противника.
Видя это, из пшеницы один за другим стали выходить красноармейцы.
— Где ваш командир? — спросил я.
— Не знаем.
Можно было бы, конечно, отпустить всех этих людей, пусть каждый ищет свое подразделение, но я решил объединить их на время контратаки в подразделение и высматривал сержанта, который смог бы ими командовать. Мое затруднение разрешил лейтенант Сорока.
— Товарищ майор, разрешите мне повести людей в бой, — попросил он.
В глазах лейтенанта была такая мольба, в голосе такая решимость, что я не мог отказать.
— Разрешаю, Петр Сергеевич. Желаю успеха. И вот мы услышали голос лейтенанта:
— Рота, слушай мою команду. Вперед, за мной: Бойцы подразделения лейтенанта Сороки дружно пошли в контратаку, гитлеровцы не выдержали и побежали. Глядя на наших людей, только что парализованных страхом, а теперь без колебания, смело идущих навстречу опасности, я подумал: какое великое дело — воля и пример командира! В этой мысли я еще более утвердился, когда, после того как высота была отбита у противника, возвратился на КП. Командир дивизии, багровый от гнева, отчитывал стоявшего перед ним навытяжку лейтенанта:
— Вы трус, а не командир. Бросили роту на произвол судьбы и побежали. Пойдете под трибунал…
Как я понял из услышанного, это был командир той роты: бойцов которой мы собрали и которых в атаку повел лейтенант Сорока. Мне стало жаль лейтенанта, тем более был он совсем молод, наверное, только прибыл из училища, и этот бой, очевидно, — первый в его жизни. Вот побудет под огнем, пообстреляется и сам станет потом стыдиться своей минутной слабости. Я решил обратиться к генералу Куликову:
— Отошлите его на передовую, товарищ генерал. Пусть искупит вину в бою. Он постарается. Я уверен. Ведь так, лейтенант?
Молодое осунувшееся лицо командира роты пошло красными пятнами. Отчаяние сменилось решимостью.
— Я клянусь, товарищ генерал, такого больше не случится.
Константин Ефимович был человеком вспыльчивым, но весьма отходчивым.
— Ладно, — отрезал он, не глядя на лейтенанта. — Благодари начальника штаба, а то бы пришлось отстранить от должности и отдать под суд. Ступай.
Лейтенант ничего не сказал, повернулся по-уставному и выбежал из блиндажа. Впоследствии этот молодой лейтенант показал себя храбрым и распорядительным командиром, был представлен к ордену Красной Звезды.
Просмотрев и подписав несколько документов, я получил приказ комдива срочно выехать в 725-й пушечный артполк:
— Разберись, Василий Митрофанович, как же они умудрились склад боеприпасов немцам отдать. Виновных надо строго наказать, а командира полка, видимо, придется отстранить от должности.
Вот уж поистине, где тонко, там и рвется. Снарядов и так в обрез, живем на полуголодном пайке, а тут потерять склад!
