— Спасибо, — я улыбнулась, чувствуя, как скребется тоска, настоящая, не надуманная и не засланная живущими в туннеле. Я все равно люблю, все равно хочу обнять, прижаться, почувствовать его руки, его губы… Растаять от его прикосновений и снова верить.
Где–то в отдалении я ощутила чужую вину и волнение. Отлично! Блок начинает истончаться!
Слевитировав на Грыфа, слегка удивленного случившимся, я перенесла к себе еще более удивленного гнома, которого даже на время из тоскливого транса вышибло.
— Эй, элгкарес, с чернозадым уже натискалась? А чего меня схватила, а не к рогатому перепрыгнула?
— О, смотрю, ты оживился? — ехидно уточнила я, внутренне радуясь тому, что мальчишка перестал плакать, и в ужасе вспомнив, что впереди двенадцать… ДВЕНАДЦАТЬ часов пути вместе с этим мелким ксенофобом.
— Рогатый не в моем вкусе, — ухмыльнувшись, я подмигнула обернувшемуся в нашу сторону Нибрасу. — Люблю невысоких и рыжих. Говорят, они ужасно темпераментные.
Гномик застыл, потом вдруг засмеялся, только как–то с надрывом и действительно вскоре смех перешел в плач. Обняв и скрестив свои руки у него на груди, я прижала мальчишку к себе, представляя, что мы в коконе, теплом таком, огороженном от всех и вся. Только мы вдвоем, и никто не видит этой истерики, и только я чувствую, как вздрагивает тело в моих практически материнских объятиях. Дожила: замужем за дроу, любовница вампира, усыновила гнома…
— Никогда не думал, что отправлюсь в то же самое путешествие, что и прадед. Только у него уже тогда дети были, а у меня нет никого.
— Ну, мало ли, может, есть, а ты не знаешь, — попыталась я утешить ребенка. Мы так и ехали, прижавшись друг к другу, поэтому я сразу почувствовала, как он напрягся, дернулся, потом расслабился, снова всхлипнул.
— Ты только не позволяй себе впадать в тоску и отчаяние, хорошо? Лучше злись! — попросила я, прижимая мальчишку к себе покрепче.
— Глупо.
— Что «глупо»? — не поняла я.
— Глупо злиться. На мне городские девчонки сначала гроздьями висели, а я все выбирал, выбирал. И вот, еду с вами, так и не выбрав ни одной, — пробурчал гном.
— То есть ты ни разу, — не удержавшись, я все же ляпнула это вслух и просто услышала, как затрещал хрупкий и ненадежный мостик доверия между нами. Но я быстро сориентировалась и все починила: — Ну, ничего, зато потом выберешь уж точно самую лучшую!
— Если выживу.
— Куда ты денешься? — одной рукой я потрепала мальчишку по рыжим вихрам и снова прижала к себе.
— Ты в голове шелестящий голос слышал? — спустя пару минут поинтересовалась я таинственным шепотом. Интуитивно я ощущала, что надо постоянно общаться, не давая себе проваливаться в пучину печали.
— И сейчас слышу, — горестно вздохнул Ярим.
— И что он говорит? — понятное дело, чушь какую–нибудь, но зато, если этой чушью поделиться, то может и полегчает.
— Обещает мне любовь красивых эльфиек и карту в драконову пещеру с золотом.
— Наплюй, эльфийки тебя и так полюбят, — улыбнулась я, снова растрепав огненную шевелюру. — Дочери лесов и солнца не смогут устоять от внимания такого яркого и светлого парня, как ты.
— Да не сдались мне эти эльфийки. Выскочки самовлюбленные, — буркнул ксенофобный горшочек с ядом. — Зачем мне жена, которая выше меня на голову?!
— Ну, эльфийки же невысокие, — провокационно заступилась я. — И красивые.
— Чего бы ты в женской красоте понимала?! Они дуры замороженные! Вот у свирфнеблинов или гномов женщины — красивые. Сильные, выносливые…
— Даст сковородой по лбу, сразу к ее мнению прислушаешься, — подколола я мальчишку.
— Мать отцу иногда давала… помогало, — хмыкнул он в ответ. — И тебе вон сковородой махать научиться не помешает.
Иех, зря он на любимую мозоль наступил. Но ничего, сейчас соберемся.
— Хочешь, я все тебе расскажу про твоего Рикиши? — прошелестело в голове. — Все его тайны тебе выдам.
Я даже отвечать не стала, просто представила мысленно не очень пристойный для настоящий леди жест. Раз гном его вчера использовал, значит, и туннельные жители поймут.
— Понимаешь, Ярим, когда изредка надо на верный путь направить, то можно и сковородой. А когда надо ежедневно, да не один раз, то лучше…
— Ремнем? — гномик как–то нахохлено–возмущенно зыркнул на меня, обернувшись вполоборота, и явно надулся.
Тут я вспомнила об одном насторожившем меня моменте и решила уточнить:
— Слушай, а чего ты на ремень Чхара так странно смотрел? Тебя раньше часто таким били?
— А то! У отца такой был, он им очень помахать любил. И дядя иногда выписывал. Пока я помладше был.
— Отец? Ремень–то дроувский, я думала…
— Дроу своих рабов кнутом или магией лупят. А ремень — это индивидуальный подход к воспитанию, — мальчишка сначала снова развеселился и потом опять расплакался.
Как бы мне его от этих шелестящих уродов заблокировать?
— С чего ты взяла, что мы уроды? Может, мы красивые!
Я вновь мысленно повторила некультурный жест, прижав мальчишку к груди и гладя его по голове.
— Индивидуальный — это же хорошо, да?
