О республике Рагузской, которая сама по себе гораздо не важна, примечено выше, что она состоит под протекциею турок и платит им дань. Правда, отрекается она от качества подданной и стороною уже забегала ко двору нашему с просьбою, чтобы ее навигация от неприятельской отличена была. Вы имеете потому, если б, паче чаяния, нужда заставила вас искать прибежища в портах сей республики, сначала отозваться и обходиться с ней дружелюбно, полагая, что, со своей стороны, не отречется от допущения кораблей наших и от учинения им за деньги всякой потребной помочи; в противном же случае можете вы оное себе по необходимости и силою доставить, трактуя тогда рагузские земли и кораблеплавание неприятельскими, но обыкновенным, однако ж, порядком между просвещенными нациями, токмо чтоб сие было сделано с согласия графа Орлова…
…Выходит, опоздала принцесса. Окончательно опоздала. Друзья да сторонники, как пыль дорожная, разлетелись иную выгоду искать. Сэр Гамильтон сказал, уехал Кароль Радзивилл из Рагузы. Будто бы в Польшу. А так, по-настоящему, с императрицей мириться. Испугался владения свои потерять. Может, около принцессы-то и первым бы был, да сколько для того сил приложить надо. Известно: лучше синицу в руки, чем журавля в небе. А тут еще синица на всю Белорусь да Литву. За ним и все польские конфедераты потянулись.
За французами тоже дело не стало. Версальский двор в газетах от принцессы отрекся. Что там! Пишут, с запросом о ней в Оберштайн обратился. Будто раньше не мог!
Да и какой смысл в запросе. Лишний раз пришлось в газетах печатать: владелица Оберштайна. Князь Филипп Фердинанд открыто заявил: невеста. Как вернется, под венец пойдем.
Только у невесты расчет другой. К лорду Монтегю за неаполитанским паспортом обратилась. Сэр Гамильтон и скрывать не стал: получила паспорт принцесса, а с ней вся ее свита. Тут уж Рибас расстарался, все имена узнал. В качестве придворных кавалеров шляхтичи Доманский и Чарномский, монах Ганецкий и камеристка Франциска фон Мешеде. Не отступились поляки.
А на людях принцесса появляться перестала. Все подтверждают — дома и того лишилась. Де Риво убраться попросил. Слуги полагают: чахоткой заболела принцесса. О Константинополе после Кучук-Кайнарджийского мира и думать забыла. Ей теперь одна дорога — в Италию, а уж здесь мы разбираться станем, что делать.
С Гамильтоном ухо надо держать востро. Императрице сочувствует, а в паспортах препятствий принцессе не чинит. Не успела прибыть на корабле в Барлетт, не успела до Неаполя добраться, тут же о римском паспорте попросила и от Гамильтона его получила. Как в кошки-мышки и с ней и со мной потешается. Поглядим, чья возьмет.
— Ты, что ли, Иван? Э, да ты гостя дорогого привел. С какими новостями, Кристинек? Где оставил нашу незнакомку?
— Мы правильно рассчитали, ваше сиятельство. Она в Риме. Снова стала пользоваться именем графини Пиненберг. Не то что газетчикам, никому и ни с какой рекомендацией к ней не пробиться. Двери на запоре. Окна занавешаны. В карете, если и ездит, там тоже стекла закрыты. Да и ездит только в Ватикан.
— В Ватикан? Вот это и впрямь новость!
— Судите сами, гофмейстер и капеллан Ганецкий, шляхтичи Линовский и Станишевский — в свите, а единственные посетители — иезуиты Волович и Вонсович. Они же и врача для принцессы сыскали. Сказывают, видно, худо ей было, коли такой знаменитый врач, как Саличетти, и по ночам к ней приезжает.
— Так-так, а Рибас мне тут газеты приготовил, так в них пишут о переезде в Рим из Рагузы княжны Елизаветы Всероссийской.
— Простите, ваше сиятельство, но я осмелюсь внести уточнение — газеты только франкфуртские. Ни французских, ни итальянских нет. Может быть, это исходит от князя Лимбургского?
— Ты вовремя пришел, Рибас. Вокруг принцессы появились иезуиты. Надо узнать, насколько это серьезно.
