— Государь, неужели вы могли подумать, что ваша Романовна оставит вас в такую минуту? Никогда. И, конечно, с нами поедет графиня Анна Михайловна. Если отцу почему-то не удалось выполнить свою миссию, дочь заменит его. И еще…
— Нет, нет, графиня, это не парти де плезир. Присутствие дам помешает нашим действиям. Достаточно вас и вашей подруги. Вы распорядились с галерой, Миних?
— Она ждет вас, ваше императорское величество.
— И не забудьте поднять мой императорский штандарт. Кронштадт должен подготовиться к торжественной встрече.
— Ваше императорское величество, у нас еще остался Кронштадт. Императору туда слишком просто попасть, укрепиться в гарнизоне и на флоте. А тогда междоусобная война станет неизбежной.
— Я подумала об этом, Алексей Григорьевич. Думаю, туда следует послать верного человека.
— Я готов направиться туда.
— Благодарю вас, мой друг. Но ваше слово вряд ли окажется достаточно убедительным для моряков.
— Да уж, гвардейцы никогда не водили дружбы с флотскими.
— Вот видите, Алексей Григорьевич, ваш брат согласен со мной. Мы поступим так. Иван Лукьянович, не согласились ли бы вы принять на себя подобную миссию. Я понимаю, она небезопасна, и если вы откажетесь от нее, я не буду держать обиды на вас.
— Талызина?
— С какой стати, государыня?
— Мои дорогие Орловы, вам придется и впредь сталкиваться с независимостью суждений императрицы.
— Но нам никогда не приходилось видеть вице-адмирала среди ваших сторонников, зато он всегда пользовался расположением покойной императрицы. Разве не так?
— Знающий свое дело и неколебимый в суждениях человек — находка для каждого монарха. Мне остается только отдать должное покойной императрице в ее умении распознавать людей. А наши с Иваном Лукьяновичем беседы тянулись давно и ко взаимному согласию.
— Вы льстите мне, государыня.
— Нисколько, Иван Лукьянович. Я многое почерпнула из ваших здравых и просвещенных суждений о состоянии российского флота. Теперь я прошу вас о величайшей услуге, если только она соответствует строю ваших мыслей.
— Я принял присягу вам, ваше императорское величество. И надеюсь справиться с поручением. Комендант Нумере мой добрый друг и наверняка склонится на наши доводы.
— Отлично, мой друг. Вот вам записка для коменданта: «Господин адмирал Талызин от нас уполномочен в Кронштадте, и что он прикажет, то исполнять. Екатерина». Этого достаточно?
— Вот мы и у цели, ваше императорское величество: Кронштадт перед вами, и на берегу собрались встречающие.
— Вы несколько опережаете события, Иван Александрович. Сначала надобно узнать, что это за люди и каковы их цели.
— Бог мой, фельдмаршал, вы действительно становитесь невыносимы со своей вечной опасливостью. Мы причаливаем, и все!
— Да, да, мы должны как можно скорее оказаться на суше. Эта палуба дурно на меня действует. Государь, прикажите же поторопиться. Вам же присуща стремительность!
— Вы правы, Елизавета Романовна, нам нечего ждать.
— И все же, ваше императорское величество, согласитесь на то, чтобы вперед пошла лодка с несколькими вашими представителями.
— Впрочем, может, это и действительно будет соответствовать придворному этикету, Миних. Тогда пусть это будут…
— Государь, я вас умоляю поручить мне эту почетную миссию!
— Что ж, пусть это и на самом деле будет Девиер и… и князь Барятинский.
— Ваше императорское величество, в бинокль я вижу вице-адмирала Талызина. Каким образом и с какой целью он мог здесь оказаться? Подождите, подождите, так это же рядом с ним Нумере, и Нумере уходит.
— Он что, не рассмотрел императорского штандарта? Это будет ему стоить его должности. Я немедленно лишу его комендантства! Голицын, вы сейчас же напишете текст моего указа. А пока тем более поторопитесь, господа. Надо же навести порядок в наших делах.
— Шлюпка отплыла… Подходит к берегу… Они разговаривают с Талызиным… Спорят… Но что это? Девиер остается? Его окружают солдаты… Шлюпка разворачивается… Плывет обратно. Барятинский так и остается стоять…
— Мы легко обойдемся без ваших комментариев и страхов, Нарышкин. Сейчас мы и так все узнаем. Господа офицеры, поторопитесь подать трап.
— Вы забываетесь, фельдмаршал! Никто не дал вам права так разговаривать с камергером двора его императорского величества!
— Уймитесь, Нарышкин! Барятинский, так в чем же дело?
— Мой государь, я не знаю, как сказать… Это ужасно!
— Говорите же, наконец, князь, что могло так поразить ваше болезненное воображение!
