Юрий Николаевич ГЛАЗКОВ
А ГДЕ ЖЕ РОШАР?
Двигатель взревел столь неожиданно, что Рошар, отброшенный в кресло, завертел головой, как бы отыскивая, кто бы его мог включить. Конечно, никого не было, он стартовал один. Никакие попытки выключить двигатель не привели к успеху, корабль все стремительнее пронизывал пространство. Выручила автоматика. Защита от перегрузки отключила ревущего за кормой монстра, пламя задрожало и скрылось в керамическом чреве. Теперь корабль мчался, как брошенный пращой камень. Скорость его была огромной.
"Куда же я теперь лечу, - подумал Рошар, выбираясь из кресла и подплывая к пульту, - надо бы затормозить этот сумасшедший бег".
Двигатель не включился ни с первой, ни с десятой попытки. Топлива не было. Рошар не хотел в это верить, но это было так - на счетчиках светились нули. Он представил себе траекторию полета: узкую вытянутую петлю, начинающуюся у Земли и устремленную в никуда.
"Может, еще вернусь в перигей, какая все-таки орбита?"
Рошар взглянул в бортовой хронометр - он стоял. Включил электронный хранитель времени - он не работал. Схватился за наручные часы - стрелки намертво влипли в циферблат.
Время на корабле остановилось, но сам он несся с бешеной скоростью: в иллюминаторе проплывали звезды...
"И они бесполезны", - подумал Рошар, со злостью глядя на далекие светила. Он вспомнил, как снимали секстант и телескоп, чтобы освободить место, как напихали корабль всякой всячиной для снабжения лунной базы.
"Хорошо, хоть продуктов вдоволь, на всю базу загрузили, воды и кислорода тоже хватает", - подумал он.
"Связь, - промелькнула мысль, - с Земли или Луны подскажут..." Связи тоже не было.
Рошар проверил отсек за отсеком - работало все, что было связано с жизнью: действовала система терморегулирования, осуществлялась регенерация воды и кислорода, готовилось трехразовое питание. Не было топлива, не было связи, не было времени, не было ни дня, ни ночи. Мгновения сливались в одну бесформенную, безликую, липкую массу, в которой барахтался Рошар.
"Летящая тюремная камера, да и только, - еще сохраняя присутствие духа, размышлял он. - Ладно, надо поесть".
Он уселся за стол, отменно поел, выпил банку пива, устало прикрыл глаза. Ему снилась родная Бретань, море, залив, песок на берегу и любимая Жаннет... Он был молод, капитан Рошар, ему было всего 28 лет.
Проснулся он как от толчка, резко выпрямился и долго не мог понять, где он и что с ним. Потом вспомнил. Бессилие душило его, превращаясь в нестерпимую злобу, злоба переросла в ярость. Рошар бросился к пульту и вжимал, вжимал со всей силой кнопку включения двигателя, но тот по-прежнему был мертв. В танках корабля топлива не было, а на счетчиках сияли нули. Рошар размахнулся, и брызги стеклопластика разлетелись в стороны. Нули больше не горели, но топливо от этого не появилось.
Обессилев от этой вспышки гнева, Рошар снова заснул. Сон был короткий, осколок коснулся его лица, и он открыл глаза.
"Сколько я спал, час, два, шесть?" - Рошар не мог отвязаться от настойчивой мысли: "Сколько?"
Он потерял счет времени и пытался найти хоть какую-то ниточку, чтобы понять: сколько прошло часов. А время шло, бежало, летело, стояло на месте и было неподвластно Рошару, он жил вне времени, отдельно от него, и сознание не могло постичь его течения. Еда, сон, еда, звезды в иллюминаторе, тоска по Земле, воспоминания, воспоминания, сон, еда, еда, сон... Рошар летел среди ярких красивых звезд, для него не было ни дня, ни ночи, для него был полет и звезды. Рошар летел, стараясь подчинить себя обстоятельствам, но вопрос: "Сколько я лечу?" - все настойчивее стучал молотом в его голове. Эта мысль становилась все навязчивее и навязчивее, и казалось, в мире нет более существенного, лишь бы узнать: сколько?
Этот вопрос преследовал его даже во сне. Он задавал его и вслух и про себя.
Биоритм, взращенный Землей, был потерян, жизнь его не подчинялась земным часам.
Рошар сходил с ума от потери времени. Чтобы хоть как-нибудь вернуть себе время, он все чаще и чаще начинал считать пульс: "...раз, два, три... пятьдесят шесть".
"Вот и минута, - радовался пилот, - вот вторая, третья... пять, десять минут, двадцать".
Он долго просиживал, держа руку на пульсе, и с каким-то исступлением подсчитывал его. Он жил с временем, он был не один. Но надо было что-то сделать, руки Рошара оказывались занятыми, пульс исчезал, соприкосновение с временем кончалось. И опять тоска и бессилие наполняли его.
Однажды, проснувшись, Рошар решил поесть и набросился на еду, но оказалось, что желудок его еще полон, прошло слишком мало времени. Пилот зарыдал, как ребенок, испугавшийся одиночества. Успокоившись, он занялся физическими упражнениями. Удерживаясь за поручни, Рошар почувствовал, что ему мешают ногти.
"Эврика! - обрадовался он. - Да я их стриг обычно раз в три недели, не чаще. Что же это? Прошло не более трех недель, а я думал, что несколько месяцев. Слава богу! Я теперь знаю, как считать время".
