Что может заставить обворожительную женщину после веселого новоселья заснуть лицом в тарелке салата? Конечно, подмешанное в вино снотворное и происки врагов! Не успевает Сонька Мархалева поднять лицо из салата, как ей в СЂСѓРєРё попадает гранатомет и… ее тут же РѕР±РІРёРЅСЏСЋС' в покушении на президента! «Да не может такого быть», — решает Сонька. Назло ФСБ, бросившему ее мужу и РїРѕРґСЂСѓРіРµ-разлучнице она отправляется на поиски правды. Р
Мы с Марусей насплетничались вволю и замерли перед телевизором — шли новости. Невидящими глазами мы смотрели в экран, каждая думала о своем. Я о подлой Юльке, отбившей у меня мужа, Маруся о своем Ванечке. Переживала, бедняжка, наверняка подозревала уже всех подруг, строила планы как от них избавиться, увлеклась, занервничала…
У нервной Маруси появляется невероятный аппетит, и на этот раз появился.
— Слышь, старушка, — обратилась она ко мне, не отводя глаз от телевизора, — прямо вся я что-то проголодалась. Пойди-ка, сваргань бутербродик.
И в тот же миг солдат на экране вытянулся в струнку, отдал честь и отчеканил:
— Будет сделано!
Потом он расслабился, по-детски широко улыбнулся, шутливо сделал нам с Марусей “козу” и исчез. Пошли зарубежные новости.
— Тебе бутерброды парень варганить отправился, — заверила я Марусю.
— Я прямо вся так и поняла, — рассмеялась она и добавила: — Видишь, какие интересные бывают в жизни совпадения.
— Еще и не такие бывают, — откликнулась я. — Иной раз задумаю книгу, а вместо меня возьмет и напишет ее сама жизнь. Остается только героев в другую эпоху переставить да чуть-чуть их с тем временем совместить, а все остальное ну точь в точь.
Маруся всплеснула руками:
— Как я завидую тебе, старушка! Ведь эти герои твои, мужчины, и ты их всех-всех можешь одним лишь росчерком пера в себя влюбить.
— Да, — согласилась я и уточнила: — Несколькими ударами по клавишам.
Многоголосый гомон толпы вспорол дерзкий смех.
Четверо аристократов, рассекая чернь, продвигались к окраине Киото. Напористы и высокомерны. Буйная радость юности, неуемная жажда жизни.
В “веселый квартал”!
В объятия нежных и покорных дзёро!
Скорей, — жизнь воина не терпит заминок!
Дыбятся металлом жесткие ёрои, дерзко растопырены мечи — угроза нерасторопным.
Можно ли иначе с быдлом?
Воины в боевом снаряжении опасная редкость на улицах Киото.
Прочь с пути! Прочь!
Им ли, славным буси, жалеть плебс. Зевака не доживет до завтра, до светлого праздника Аой Мацури.
Паника, смятение, — не дрогнет рука самурая, скатится в пыль голова. Берегись зевака!
Сочатся надменным презрением лица бронированных аристократов. Задеть ножнами воина — неслыханное оскорбление. Но только воина. Здесь, в этой толпе, можновсе.
Весело блестят глаза, бурлит кровь.
Гордо шествует Сумитомо Фудзивара, но не цепляет прохожих. Мягкая улыбка освещает лицо, мечтателен, миролюбив поэт Сумитомо — ронин великого клана.
“Светел мир, — приятно волнуясь, мечтает он, — но что мир без Итумэ?
Жизнь ждет… Прекрасен день… Прекрасна ночь… И стихи… И гейся — услада поэта. Лишь гейся… Увидеть ее… Коснуть рукава кимоно…”
— С пользой проведем время! — улыбаясь друзьям в предвкушении удовольствия, заявил Кусоноки.
— Как иначе в Симбара? — усмехнулся Хейдзо Кадзивара.
— “Божественные врата” для того повелели сделать курава , чтобы вассалы его точно знали, где можно купить любовь.
— Покупать любовь мерзость! — оборвал друга Сумитомо. — Поэты предпочитают гейся — женщин искусства. Платить нужно за роскошь общения, любовь — получать бесплатно.
— О-о! Да ты влюбился в молодую гейся! Летишь на яркий свет любви, — рассмеялся Абэ Кусоноки. — Летишь, позабыв мудрость: ”За бесплатное платят втрое.”
Веселый тон Абэ поддержал и насмешник Хейдзо.
— Ах, Итумэ! — тоненько пропел он. — Обворожительна и умна! Таких жаждут поэты!
Он сделал выпад в сторону Сумитомо и грозно крикнул:
— Конец тебе, заболел любовью!
Дружный смех — ответом ему. Лишь Сумитомо нахмурился. Заметив это, Абэ посоветовал:
— Сделай гейсю любовницей, и все. Здоров!
Яростный молчун Энъя Ёриёси не стерпел, принял участие в разговоре.
— Ты больше поэт, чем буси, Сумитомо, — заявил он. — Тебе пристало покупать общение, а воину нужна женщина. Покорная и молчаливая. Абэ прав: сделай Итумэ любовницей.
Сумитомо вспыхнул. Рука потянулась к мечу. Но мысль опередила:
“Лишь коснусь рукояти… Поединок! Смертельная дуэль с другом! Тронуть меч — оскорбление… Чем обидел он меня? Сказал, что поэт? Это правда. Сказал, что меньше буси, чем поэт?! Но всем известно, я завершил путь меча. Лучший мастер Кендо обучил меня… Я не сдержан! Энъя — хороший друг… Итумэ ждет…. Мир слишком жесток, чтобы сражаться с друзьями, а я слишком влюблен. Однако…”
— Может быть не я побил тебя деревянным мечом? — нарочито свирепо вращая глазами, спросил Сумитомо. — Хочешь еще?
Ёриёси лишь равнодушно пожал плечами под жесткими пластинами ёрои. Шутка не скрыла истинных чувств друга.
— Стоит ли обижаться Сумитомо, — миролюбиво ответил он. — Ты человек чести, искусный фехтовальщик, всем известно. Но и Книга пяти колец, превзойди ее ты, не сделает из тебя буси. Воин жесток, беспощаден, а поэт… — Ёриёси неопределенно взмахнул рукой, — сам знаешь, что такое поэт… Ты предался “ветру и потоку” , наслаждаешься радостями богемной жизни.
Сумитомо вспыхнул.
— Наши предки умели все сочетать, — горячо возразил он, — не были жестокими, чтили справедливость!
— Говорят, предкам это удавалось, — признал Ёриёси, — но они все поэты…
