А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Тем временем теория «реабилитации действительности» в своем простейшем, первоначальном виде — выдохлась. Случи­лось это чрезвычайно быстро (разумею, конечно, литературу). И это не удивительно. Потребность идеала, мечты, чего-нибудь отличающегося от действительности и возвышающегося над ней слишком сильна в людях, чтобы по крайней мере те, кто призван поучать других, могли долго оставаться в пределах двух измерений, то есть на плоскости. Нужно, необходимо нужно и третье измерение, нужна линия вверх, к небесам, как бы кто эти небеса ни понимал и ни представлял себе. Нужна эта линия вверх хотя бы уже для того, чтобы можно было ви­деть что-нибудь дальше своего носа, окинуть глазом с некото­рой высоты сколько-нибудь значительную часть действитель­ности. Нужна она не только для руководства в практической жизни, а и для теоретического понимания действительности и даже для реабилитации ее. И вот началась работа. Но строите­ли нового здания о трех измерениях, все эти открыватели «но­вых мозговых линий»⁸, творцы «новых слов», «созидатели но­вой красоты» — разбрелись розно. Единодушны они были только в отрицании идеалов отцов и дедов. А затем, не говоря о юродствующих вроде г-на Розанова, пляшущих в словесную присядку вроде г-на Евгения Соловьева⁹ и т.п., из которых каждый сам по себе и никакого течения не знаменует, мы ви­дим, во-первых, людей, взобравшихся по ступеням новой кра­соты может быть и очень высоко, но в таком случае столь высо­ко, что оттуда действительности совсем не видно. Да они и не хотят ее знать: «люблю я себя как Бога» ¹⁰, пишу глупые сти­хи, поклоняюсь «мэонам»¹¹, то есть не существующим, «хочу быть развратным»¹², созерцаю «тень несозданных созда­ний» ¹³, прислушиваюсь к «громкозвучной тишине», пишу «то мягким гусиным пером, то развязным, размашистым язы­ком» ¹⁴ взвинченную прозу и проч., и проч., а на то, что дела­ется на земле, в действительности, мне «вполне и исключи­тельно наплевать», как говорит одно из действующих лиц Гл. Успенского. Отдельные ручейки, образовавшие это течение, иногда очень противоречили друг другу, так что, например, гг. Мережковский и Волынский принуждены были весьма не­почтительно отзываться один о другом¹⁵, но в общем течение может быть названо эстетическим, что ясно отпечаталось не только на художественных произведениях, а и на философии г-на Минского, и на критике гг. Волынского и Мережковского. Свое отношение к действительности гг. Минский и Волынский очень определенно выразили в 1893 году во французском жур­нальчике «L'Ermitage» ¹⁶. «Грязь и кровь годятся для публицис­тов и политиков, а поэту тут не место»,— гордо писал один из них; и не менее гордо другой: «Художник живет внутреннею творческою жизнью, которая выше всех форм жизни внешней, общественной». До какой бессмыслицы по содержанию и безоб­разия по форме может доходить это ломанье — свидетельством тому могут служить две литературные новинки, только что вы­шедшие: сборник стихотворений гг. Бальмонта, Брюсова, Дур- нова и Коневского под заглавием «Книга (! 82 странички малень­кого формата!) раздумий» и «трагедия» в прозе г-на Минского «Альма». ¹⁷

Г-н Чехов — художник слишком умный и по самой натуре своей несклонный к ломанью, чтобы хотя на одну минуту ув­лечься всем этим взвинченным вздором. Это течение миновало его.

Другое течение было соблазнительнее. Оно, если угодно, было своего рода реабилитацией действительности, но не в той про­стодушной форме, в какой эта реабилитация явилась впервые. Оно не отрицало наличности тяжелых и мрачных сторон жизни, но оно напирало на то, что эти стороны с такою же необходимос­тью выступают из недр истории, как и добро и свет, и верило, что они опять же необходимо превратятся в процессе истории в свою противоположность, и даже очень скоро. Между прочим, в состав этого учения входило убеждение в «идиотизме деревенс­кой жизни» и в превосходстве «городской культуры» над дере­венскою. Г-н Чехов нечаянно угодил этому течению рассказом «Мужики». Рассказ этот, далеко не из лучших, был сверх вся­кой меры расхвален именно за тенденцию, которую в ней увиде­ли. Г-н Чехов очень оригинально ответил на эти похвалы: он из­дал «Мужиков» отдельной книжкой вместе с другим рассказом, «Моя жизнь», в котором «городская культура» изображалась в своем роде еще более мрачными красками, чем деревенская (или, вернее, отсутствие культуры) в «Мужиках».