А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Это, пожалуй, и утешительно, но не совсем справедливо и во всяком случае мало подвигает вперед нашу задачу. От всех этих разноречивых характеристик остается только одно проч­ное и несомненное residuum¹³: гг. критики очень склонны трактовать объект своей критики по образу и подобию своему. Из этих характеристик мы узнаем, главным образом, что г-н Львов — несомненный демократ, г-н Булгаков — очень рьяный в деле прозелитизма философически-утонченный христианин, подобно некоторым ксендзам или Чичикову вербующий даже «мертвые души», г-н Шестов — писатель со сверлящим скепти­цизмом, г-н Батюшков — «оптимо-идеалист» с явной слабостью к партии К-Д., и т. д. Все, это, конечно, очень интересно. Одна­ко кто же сам-то А. П. Чехов? Этот тоже небезынтересный во­прос, мне кажется, остается открытым.

А что касается утешительности, которую г-н Горнфельд ус­матривает в самом факте разноречивости оценок, то да будет мне позволено указать, что о Шекспире, Гёте, Пушкине так не разноречат. И дело тут не в исторически отстоявшейся оценке, не в том, что это уже художники далекого от нас времени, от­носительно которых человечество уже успело «столковаться», а в том, что у каждого из них вполне определенный и глав­ное — гармонический облик. Современники спорили о них по­тому лишь, что не достигли до их понимания. Дольше и разно­речивее спорили о таких художниках, как Байрон, Ибсен; но это вызывалось совершенной новизной их идей, — тем, что они говорили «новое слово» и притом такое, которое сполна отрицало все, до того «установленное». Может быть, Чехов сказал такое «слово»? Это было бы настоящее утешение, но вpяд ли кто станет утверждать что-либо подобное. А вот о Гей­не, с его резко дисгармоническим творчеством, спорили долго и спорят страшно разноречиво и до сих пор. Стало быть, дело не в величине таланта.

Мне кажется, что неудача в попытках столковаться относи­тельно А. П. Чехова до известной степени обусловлена и самы­ми критическими приемами, которых придерживались авторы указанных характеристик.

Есть, в сущности, три основных приема для литературной критики.

Один — прием Добролюбова и Писарева — чисто публицис­тический. «Мне нет никакого дела до самого автора и до того, что он хотел сказать своими произведениями. Я беру изобра­жаемые им явления жизни и пользуюсь ими как материалом». Так приблизительно формулирует задачу критики Писарев. И по-своему он совершенно прав. Был бы совершенно прав и г-н Львов, например, если бы он ограничился публицистическим использованием «материала», поставляемого произведениями Чехова, и не старался отбросить отраженный свет от своей пуб­лицистики на облик самого автора. Материал использован, и хорошо, — цель достигнута, a самого автора надо оставить в покое.

Другой тип критики — субъективно-философский. Критик исходит из определенного философского миросозерцания и классифицирует идеи и тенденции автора, наиболее, с его точ­ки зрения, существенные. Это может повести к односторонне­му, но все же интересному результату, если только объектом критики служит писатель с определенным и гармоническим строем мыслей. Мы можем соглашаться или не соглашаться с выводами такого критика, смотря по тому, принимаем или нет его исходную точку, но, во всяком случае, тут всегда выдвига­ется какая-нибудь существенная сторона автора, и в логиче­ской внутренней связи с ней, по отношению к ней, располага­ется в известной перспективе все прочее. И «христианский» пыл г-на Булгакова, и «сверлящий» критицизм г-наШестова привели бы к таким результатам, если бы они трактовали так Тургенева, Толстого, Достоевского, а из современников наших Горького или Андреева. Но в применении к «загадочному» че­ховскому творчеству этот прием оказался неудачным. Вышло не только односторонне, но оценка как бы попала не в то мес­то, прошла мимо Чехова, не задевая его.

Третий и наиболее, по-моему, плодотворный критический прием применен к Чехову не был.

Это синтетический прием. Он слагается из попытки психо­логической характеристики самого автора и из анализа идей и мотивов его произведений при свете того образа, который полу­чается в результате первой характеристики. Тут получается как бы circulus viciosus ¹⁴. Об авторе судим по его произведени­ям, а затем обратно, исходя из представления о нем, объясня­ем его творчество. Но это только кажущееся неудобство и толь­ко формально «порочный круг».