А.П.Чехов: Pro et contra полностью

Если не ошибаюсь, вскоре после того, как вышел упомяну­тый большой том, в «Новом времени» начали появляться рас­сказы в отделе, названном «Субботники»². Довольно долго многие читатели пропускали их мимо, предполагая, что дело тут в описании раскольничьего толка субботников. Но скоро оказалось, что таким именем названы беллетристические фе­льетоны, появлявшиеся по субботам. Газетная беллетристика, как знают читатели, не отличается особенной доброкачествен­ностью, но «Субботники» оказались нимало не похожими на обыкновенную газетную стряпню и скоро обратили на себя внимание. Рассказики снова были невелики, строчек в сто, полтораста, но талантливостью и оригинальностью от них вея­ло еще сильнее и несомненней, чем от упомянутого объемисто­го тома. Субботники были подписаны именем г-на Чехова. Когда любознательные читатели справились с объемистым то­мом, то открыли, что том принадлежит тоже г-ну Чехову, и что псевдоним его: Чехонте. Этот самый Чехонте писал и в юмористическом журнале.

Еще через год г-н Чехов стал печатать более крупные вещи в «Северном вестнике»³, потом поставил на сцену «Иванова»⁴ и наконец стал известностью. Читающая публика признала его самым талантливым из современных молодых писателей. По годам (тридцать лет) — он самый молодой из них. По обра­зованию — он медик.

«Я развлекаю себя французскими книжками в желтых об­ложках, — говорит один из героев г-на Чехова, старый профес- сор⁵. — Конечно, было бы патриотичней читать русских авто­ров, но, признаться, я не питаю к ним особенного расположения. Исключая двух-трех стариков, вся нынешняя литература пред­ставляется мне не литературой, а в своем роде кустарным про­мыслом, существующим только для того, чтобы его поощряли, но не охотно пользовались его изделиями. Самое лучшее из кус­тарных изделий нельзя назвать замечательным и нельзя искрен­но похвалить его без но; то же самое следует сказать и о всех тех литературных новинках, которые я прочел в последние 10—15 лет; ни одной замечательной, и не обойдешься без но. Умно, бла­городно, но не талантливо; талантливо, благородно, но не умно; или наконец — талантливо, умно, но не благородно. Я не скажу, чтобы французские книжки были и талантливы, и умны, и бла­городны. И они не удовлетворяют меня. Но они не так скучны, как русские, и в них не редкость найти главный элемент творче­ства — чувство личной свободы, чего нет у русских авторов. Я не помню ни одной такой новинки, в которой автор с первой же страницы не постарался бы опутать себя всякими условностями и контрактами со своею совестью. Один боится говорить о голом теле, другой связал себя по рукам и ногам психологическим ана­лизом, третьему нужно «теплое отношение к человеку», четвер­тый нарочно целые страницы размазывает описаниями приро­ды, чтобы не быть заподозренным в тенденциозности. Один хочет быть в своих произведениях непременно мещанином, дру­гой непременно дворянином и т. д. Умышленность, осторож­ность, себе на уме, но нет ни свободы, ни мужества писать, как хочется, а стало быть, нет и творчества».

Старый профессор г-на Чехова чрезвычайно верно судит о со­временной литературе. Несвобода — это действительно самое главное препятствие к развитию отечественной беллетристи­ки. Профессор мог бы еще прибавить, что вина ложится не на одних беллетристов. Тот, кто занимался этим ремеслом в пос­ледние десять-пятнадцать лет, может рассказать, что все эти «условности» и «контракты» очень часто против воли авторов навязывались им критикой и редакторами. Последние десять- пятнадцать лет были мертвым временем застывших направле­ний и окаменевших программ. Не подчиниться им, значило ничего не печатать. Сам Толстой должен был окончание «Анны Карениной» выпустить отдельным изданием, потому что автор, — вернее, некоторые герои романа не сошлись с Катковым во взглядах. на сербский вопрос!⁶ Если это случи­лось с Толстым, можете себе представить, как тяжелы были контракты для обыкновенных беллетристов. Один журнал обя­зывал хвалить молодежь и хулить старое поколение; другой не допускал на свои страницы ничего против мужика; третий обя­зывал либеральничать; четвертый был до того консервативен, что даже прокуроров новых судов требовал изображать в рево­люционном виде. В беллетристике допускались только две крас­ки: черная и белая, и горе было тому беллетристу, который выкрасил бы своих героев в серый цвет. Никто не напечатал бы такой повести. Счастлив был тот, кто мог обойтись без литера­турного заработка; а кто зависел от него, тому приходилось под­писывать контракты, терять свободу и отучаться от настояще­го творчества. В наши дни заметен поворот к лучшему, хотя только еще поворот. Недавнее же прошлое со временем даст пре­любопытные анекдоты о направленской цензуре, которые немно­гим уступят в курьезности анекдотам о чиновничьей цензуре со­роковых годов, когда запрещалось дамские глаза называть небесными, а в поваренных книгах употреблять выражение: вольный дух.