<p>Дайана Рофф</p><p>А печаль холод греет</p>ЧАСТЬ I. А прошлое всё угнетает
– Пожалуйста, помогите мне! Пожалуйста, хоть кто-нибудь! Кто-нибудь, помогите мне!
Я плакала. Бежала и плакала – слёзы текли по впалым щекам и, скатываясь с них, летели по туманному воздуху, пока не падали на чёрную твёрдую поверхность. Босые ноги оставляли кровавые следы на камнях – стопы были разодраны в кровь после долгого бега.
Бежать. Бежать. Бежать.
От чего? Куда? Зачем?
Плевать.
Просто двигаться, просто идти вперёд, просто быть живой. Неважно зачем – это всё равно не спасёт от боли. А она становилась всё ближе: дышала в спину, как несущийся с бешеной скоростью неконтролируемый поезд; прокладывала рельсы по полотну души, словно трещины пересекали сухую землю; неслась вперёд, как нёсся хищник к своей добыче. Так сильно хотелось боли уничтожить меня – раздавить под колёсами и умчаться в бесконечность.
Но я бежала, не смея останавливаться.
Бежала что есть сил. Бежала так отчаянно, быстро и нелепо – бег всегда был мне ненавистен.
Крик распирал глотку, когда мой вопль раздался на всю чёрную пустошь, но ничто не дрогнуло, ничто не шелохнулось для того, чтобы спасти меня, помочь мне.
Да и зачем? Пусть умирает в копоти собственного ничтожества.
Да и кому спасать? Вокруг на многие мили никого не было – ни в чёрной пустыне, ни в гнилом лесу, ни в сером тумане, ни в тёмных водах озера, где дна просто не существовало. Как и меня самой.
Мир, мир, мир…
Пустота.
Не имело значения, где я находилась. Ничто уже не имело значения – я сдалась. Упала на колени, до крови содрав с них кожу. Упала, как падала ваза – разбилась на множество осколков. И слёзы тому были примером: слетая с моих щёк, они падали на землю и, отскакивая от неё вверх, разделялись на множество других маленьких капель, прежде чем окончательно превратиться в мокрые следы на шершавой поверхности.
Следы слёз, а осколки – человека.
А человек ли я? Ха-ха, какая смешная шутка. Сгусток боли и обид – вот кто я.
Н-е-ч-е-л-о-в-е-к.
Меня била дрожь как от холода и сырости, ведь на мне ничего не было кроме чёрного старого платья, так и от хриплого, нездорового смеха. Смеяться и плакать – я делала это одновременно, как клоун, на котором была нарисована белая грустная маска, тогда как сам он заливался смехом. Или наоборот. Кто знал, где тут правда, а где ложь – легче было назвать меня сумасшедшей. А самой себе в этом признаться? Когда-нибудь.
Когда-нибудь…
