Александра Ивановна Анисимова — в годы минувшей войны была разведчицей-радисткой и действовала в составе разведгруппы глубоко во вражеском тылу — на территории оккупированной гитлеровцами Польши. Незабываемые события тех лет отражены в автобиографической повести и рассказах.
Актриса Адамантова была примой Ивановского театра музыкальной комедии. Кажется, во время войны он так назывался.
Мы были влюблены в Адамантову, боготворили её, наслаждались, созерцая её. Именно — созерцая: таким благоговейным было наше чувство к ней. Мы не просто смотрели, как она одета, как выразительны её движения, жесты — мы созерцали каждую сцену, в которой она участвовала, упивались звуками её голоса, тембр которого, к сожалению, с годами улетучился из памяти.
Можно, наверное, спорить: так ли уж нужны были в то тяжелейшее для страны время — зимой сорок третьего — опереточные страсти Сильвы и Эдвина, Марицы и Тасило?… Выходит, были нужны, если даже сейчас, через десятилетия после войны, при воспоминании о тех трагических днях передо мной, как въяве, возникает затемненный зал Ивановского театра, переполненный зрителями, и в скромных креслах бельэтажа мы — целый ряд девушек в военных гимнастерках.
Мы неслись в театр каждый раз, когда были свободны от вечернего дежурства на радиостанции. Готовясь к будущим испытаниям, мы исподволь словно наверстывали что-то упущенное, недоданное нам. Вызубрившие наизусть параграфы Строевого и Дисциплинарного уставов, а также Устава гарнизонной и караульной служб, запросто выстукивавшие на телеграфном ключе по сто — сто двадцать знаков в минуту, плотно начиненные буквенными и цифровыми сигналами зуммера, мы жадно вбирали в себя яркий свет рампы, волшебную музыку Кальмана, Легара, Оффенбаха, любовные признания театральных героев, их восторги и поцелуи — всё то, чем прекрасна оперетта и чем обделила нас судьба. Хотя, пожалуй, судьба была вовсе ни при чём: все курсанты нашей школы вступили в ряды Советской Армии добровольно.
Где-то очень-очень близко, на почти видимом горизонте уже светило завершение месячной практики в Иванове, а после неё — экзамены, то есть окончание специальной Сормовской школы военных разведчиков-радистов.
Любуясь нежной, с роскошными светлыми кудрями актрисой, в невозможно воздушных, изящных одеждах, наслаждаясь её голосом, мы знали — твердо знали, были уверены! — что когда-нибудь… когда-нибудь… оно придёт — Наше Время!… Мы тоже наденем и легкие туфельки, и белоснежные платья! Знали, что от этих вечеров в Ивановском театре музкомедии до того времени, когда мы опять станем обычными, гражданскими людьми, нас отделяет воинский долг. Он очень определенно называется казенным словом — «задание». Или — «задания». То есть кому сколько удастся их выполнить. Сколько раз выпадет удача. А для всех нас — столько, сколько потребуется Родине! До конца войны. До самой Победы!… И это задание — разведка глубокого тыла врага — для нас сейчас не только самое главное, но самое желанное дело в жизни.
Наша молодая музыкальная память, натренированная долгими часами занятий по приему радиограмм, легко вбирала в себя волнующие мелодии оперетт. Тихонько напевая их, мы выходили из театра, зябко ежились в своих шинелишках, строились в колонну по двое и углублялись в затемненные улицы Иванова. Подковки на подошвах наших кирзовых сапог вызвякивали на мостовой ставший для нас привычным ритм строевых шагов.
Мы шли в свой дом, который стоял на верху высокого песчаного обрыва в районе с красивым и, на мой взгляд, не совсем грамотным названием — Зарека. Так я запомнила. Хотя допускаю, что название было и каким-то иным. Но так я запомнила и так называю наш район.
Очень хорошо помню, как, возвращаясь из театра, в густой темноте мы проходили по мосту — небольшому, перекинутому с берега на берег в низине оврага. А текла ли в то время по дну оврага речка — не знаю…
Сейчас в Иванове живет наш общий с Володей друг, и я могла бы легко по междугородному телефону-автомату позвонить ему и уточнить ту или иную забытую мною деталь. Но сделать это — не поднимается рука. Я не хочу, не могу вводить кого-либо в мою встречу с Володей.
Скоро мы останемся с ним вдвоем. Я — за письменным столом. Володя — в моем сердце, в памяти, в воображении…
Наступает Володин час.
Это не так просто — начать рассказ о нём, через целую свою жизнь перешагнуть, вернуться в юность. И я ещё немного задержу повествование — вы поймете меня. И — простите.
Снова, как тогда, в сорок третьем, стою у края Ивановского обрыва.
Захватывает дух от безмерности печали и гнева.
…Своей кухни в нашем домике не было. Три раза в день мы ходили в столовую, которая располагалась довольно далеко от нас. Нужно было сначала пройти по верхнему краю оврага, спуститься к мосту, перейти его, потом ещё некоторое время проблуждать по каким-то улочкам, и лишь после этого мы попадали в большой и неуютный барак, в котором завораживающе пахло борщом, перловой кашей, хлебно-мясными котлетами и темно-бурым чаем. Здесь стояло несколько длинных столов, сколоченных из досок. Обычно за ними уже сидели люди в шинелях, телогрейках — прикомандированные к этой столовой военнослужащие гарнизона.
