Стихи, написанные в разные годы XXI века. Содержит нецензурную брань.
«Паш, ты слышишь меня или не слышишь, а, Паш?
Наша жизнь – полонез Огинского, а надо танго-апаш.
Это пошло, Паша, пошлей рифмы «кровь-любовь»,
Но и жизнь пошла, а пока не прошла – не гордись собой.
Паша, искусства нет, просто оставил след карандаш,
И тюленьей тушей лежит талант, пока его не продашь.
А захочешь есть – запоешь, как все о любви поют.
«Ничего личного, только бизнес», как в строю и в раю.
Управитель наш не старпер, а мужчина в расцвете лет
Упоителен, как дежурный свет и казенный цвет.
Пред толпой сатрап на страну-стартап принимает транш,
Потому что Константинополь наш, понимаешь, Паш?
Проще будь, народ за тобой пойдет, разевая рот.
Ты и есть народ, кому друга два – армия и флот.
Голый мрамор маршей и диких лун зреет впереди,
Как имперский стиль, что не знает слов «просто» и «прости».
Мы из мяса, Паш, словно фарш, из костей, из ногтей, волос,
Мы живем дыша, а вот есть душа или нет – вопрос
Риторический. То есть, и он – херня».
Благовещенье. Мария кричит: «Не в меня!..»
Расскажу тебе страшную сказку: сквозь шепчущий лес
Кто-то гулко скакал на коне. Конь горел и хрипел,
Шею гнул и кусал удила, словно взнузданный бес,
Но летел, не касаясь земли, по безмолвной тропе.
И везде была ночь. Ночь во всяком земном существе
Расширяла зрачки и, смеясь, обнажала клыки.
Исходили цикады безумною песней в листве,
И как синие искры взвивались во мрак светляки.
Плащ гудел за спиной, в кронах птица плескала крылом.
Весь из черного серебра и луны был роскошный доспех.
Лес с дороги сбивал, свои руки тянул за седлом,
Но был прям, как клинок, этот тяжелокованый бег.
Кто-то мчался туда, где принцесса ждала у окна,
И от тайной свечи оживало стекло витража.
И принцесса смотрела с надеждой сквозь полночь. Она
Так кого-то ждала. Но витраж лишь ее отражал.
И Дракон приходил к ней. С уставшим и нервным лицом
Приходил сотни раз, в коридоре снимая пальто,
Что-то нехотя говорил. А потом обвивался кольцом
Вокруг замка и жизни ее, свет гасил. Он и больше никто.
Иногда просыпалась. Тайком подходила к окну,
Чтоб услышать там топот коня или шелест плаща.
И Дракон это видел. Смотрел на нее на одну,
И бретельку ту, что у нее соскользнула с плеча.
Кто-то мчал исступленно. Конь гривой до звезд доставал,
От росы и погони был воздух пьянящ и горюч.
…Но опять по утрам ее кратко Дракон целовал,
Дверь закрыв за собой, как всегда, поворачивал ключ.
И мы знаем: не вечно ничто, ни любовь, ни Дракон,
Всадник тоже когда-то закончит свой яростный путь.
Да, тебе интересно: а что же случилось потом?
А потом ничего не случилось…
Ты спи, если сможешь уснуть.
Я такой же, как все, но когда-то писал стихи…
Я себя променял на тебя, и, наверное, стал тобой,
И теперь, когда долго и зимне – гудки, гудки,
Я себе не смогу ответить, нажав отбой.
Фонари век назад зацепились за скрип саней,
И дорогу зиме освещают их злые рты,
Зачарованный Кай замерзает, катясь за ней,
На лице января проступают твои черты.
Я тебя видел ночью, но это не ты была,
А скорее я сам, неуклюж и незряч, как крот.
Словно тролль безобразен, бью вдребезги зеркала,
Но стократно умножен в осколках глядит урод.
И стояла в снегу Москва, словно белый Склиф,
И опять я не видел ни зги, ни черта, ни шиша.
Я цветы тебе нес, и цветы мои руки жгли,
Словно сонным хирургом отрезанная душа.
А когда я пришел, и нескладно слова шепча,
Улыбался и имя твое повторял наизусть,
Беспородный сквозняк только вышел меня встречать
И простуженный лифт, уходя, замолчал внизу.
И январь наступил с ликом яростным и глухим,
И по снежному полю побрел Гавриил с трубой.
Я такой же, как все, но когда-то писал стихи.
Мне нельзя без тебя, потому что я стал тобой.
Я не думал, что сам к перекрестку приду,
Но созвездья сирени метались в бреду,
Как слюда витражей, отдаваясь стыду.
Улыбался, как зверь, и сжимал рукоять
Слов, что внешне – цветок, а по сути – змея,
И серебряный серп в синеве просиял.
Ты была ровно в 20.00. За тобой
Время вилось спиралью с обратной резьбой,
И теплела ладонь с пентаграммой-судьбой.
Твои губы вином были обожжены,
И глаза так бессовестно обнажены,
Что архангелы падали вниз с вышины.
Как огня мотыльки достигая кричат,
Как садист-энтомолог тебя изучал,
Удивляясь, как крылышкам, хрупким плечам.
А безумное сердце под занавес дня
Билось, словно хотело сбежать из меня
На проспект грозовой к фонарям и теням.
Перепутав дыханья в тебе и во мне,
Болью истина в будущего глубине
Проступала, как звездная соль на спине.
А потом был рассвет. И проспект розовел,
По которому я, улыбаясь, как зверь,
Уходил от тебя. И рыдал соловей.
Но опять возвращался, хоть не было дня,
Чтобы я не зарекся дороги к дверям,
Где кричат мотыльки, достигая огня…
Потому что я знал, что ты любишь меня.
«О, дорогая!.. Это было, как… Олимпиада!..»
Отблеск салюта и счастья ползет по лицу.
Все мы – свидетели/соучастники/потерпевшие Рая и Ада.
Ванька Креститель, концерт твой последний подходит к концу:
Тени дамасскую сталь прячет Иродиада;
Саломея, танцуй!
Ночь ворожит и блажит, дышит влажно твоими
Ладаном, фимиамом, Chanel Nо.5. На лету
Ангел соленый, татуировка, бесстыдно раздетое имя,
