Он не знал наверняка, что в тот вечер ему придется действовать. Он собирался походить вокруг и посмотреть, не подвернется ли удобный случай. А потом события начали разворачиваться с умопомрачительной скоростью. Почему? Потому что, рыская вокруг и подслушивая, как всегда, он обнаружил, что Тилли заканчивает переделывать последний эпизод и возвращается в Америку. И тут Джо Коллинз — Курт фон Гагерн — совершил последнюю, самую грубую ошибку. Он уже немного тронулся на почве страха разоблачения от женщины, которая нарушала его спокойствие. И вот он сдуру решил пойти и прикончить ее.
Расставил капкан, подменил сигареты — и попал прямиком в мои широко расставленные любящие объятия.
Снова наступила тишина. Мистер Хаккетт механически налил всем еще; настроение у всех, упавшее было, начало улучшаться. Тилли Парсонс хихикнула. Она разглядывала Г.М. с неподдельным интересом.
— Знаете, — заметила она, — старый моряк, вы — ловкий сукин сын!
— Я старик, — возразил Г.М., с достоинством выпрямляя спину. — Но всякий, кто пытается обвести меня вокруг пальца, потому что думает, будто я выжил из ума и гожусь только для палаты лордов… р-р-р! Всякий раз, как я вспоминаю об этом, мне хочется грызть ногти. И тем не менее, — он оглядел всех поверх очков, — надеюсь, вам всем стало получше?
— Еще как, — пылко и радостно заверила его Моника.
— А вы как, сынок?
Вместо ответа, Билл снова усадил Монику к себе на колени, расправил плечи, взял бокал и приготовился произнести речь. Почти целый час ему пришлось более или менее хранить молчание, и теперь он готов был пустить свое красноречие бурным потоком.
— Я чувствую облегчение, — сказал он. — Не скрою, в настоящее время облегчение — второе по значимости чувство, овладевшее мной. Первое же и самое главное чувство мне упоминать не нужно, поскольку оно очевидно для всех здравомыслящих людей. В то же время, сэр, признаюсь, что до сих пор не получил должного удовлетворения…
— Билл!
— Свет моей жизни, — он принялся обводить пальцем контур ее уха, — у тебя переключились контакты. Я все понимаю, но, как ни странно, я сейчас скажу о другом. До сих пор я так и не понял одной вещи. Что, ради всего святого, приключилось с пленкой?
— Что такое, сынок?
— Пропавшая пленка. Натурные съемки, из-за которых началась вся кутерьма. Где пленка? Кто ее украл? Может, Гагерн — заодно, чтобы придать цвета своей сказочке? Что вообще случилось?
Мистер Хаккетт выпрямился.
— Данный вопрос, — напыщенно заявил он, — был разрешен ко всеобщему удовлетворению. Рад сообщить, что пленку вернули.
— Да, я понял. Но где она была? Что с ней случилось? Неужели никто не знает?
— Профессионализм, — ответил мистер Хаккетт, — истинный, настоящий профессионализм всегда был девизом «Альбион Филмз». Так я и сказал мистеру Маршлейку и знаю, что он…
— Том, кончай трепаться. Что было с пленкой?
Мистер Хаккетт все рассказал.
На киностудию «Пайнем» опустилась ночь, в желтеющей листве шелестел ветер, и яркая луна освещала павильоны.
Моника Стэнтон и Билл Картрайт сидели в лондонском ресторане и рассуждали: по теперешним временам и Корнуолл отлично подойдет для медового месяца — не хуже, чем Капри. Фрэнсис Флер была на очередном приеме, она пила апельсиновый сок и беседовала с одним скандинавским тенором, от чьих верхних нот стекло могло пойти трещинами на расстоянии шесть метров. Томас Хаккетт усердно трудился в монтажной. Говард Фиск объяснял нюансы актерского мастерства своей новой протеже. Тилли Парсонс в загородном клубе укладывала вещи; как ни странно, она даже всплакнула.
Однако, как ни тихо было в «Пайнеме», спали здесь не все. Когда полная луна величественно поднялась над павильонами, ее благословенные лучи осветили головы двух людей, стоявших на подъездной аллее.
Одним был толстяк с сигарой, вторым — высокий молодой человек в очках, с подчеркнуто аристократическим выговором.
— Послушайте, — говорил толстяк. — Просто бомба! Феноменально! Колоссально! Боже, мы огребем все денежки отсюда до Саус-Бенд, штат Индиана!
— Рад слышать, мистер Ааронсон.
— Приятель, — возразил толстяк, — вы и половины не знаете. Видели вы вчера последние кадры?
— Нет, мистер Ааронсон.
— Так слушайте. Конец битвы при Ватерлоо, так?
— Да, мистер Ааронсон.
— Герцог Веллингтон лежит раненый на раскладушке, так? Сэм Макфиггис уже сочинил стишки для его последней речи. Начинаются так: «Не мы одни — плот новых дней…»
— Не плот, мистер Ааронсон, а плод.
— Что значит «плод»?
— Там не «плот», а «плод», мистер Ааронсон. Боюсь, что автор данных стихов — не мистер Макфиггис, а Теннисон. Вот как там дальше:
— Ну ладно, ладно, раз вы так говорите… Но послушайте. Вот герцог Веллингтон, так? Крупный план и медленное затемнение. Я думал, там конец эпизода. Но там не конец. После затемнения на экране появляется Портсмутский военно-морской кораблестроительный завод.
— Что, мистер Ааронсон?
