Сад у Пикулина прекрасен, как и в былые годы.
Август.
Перед крыльцом, на просторных клумбах, разноцветным ковровым узором высажены астры.
12 августа 1871 года.
Афанасьев с Пикулиным выходят на крыльцо. Из сада тянет смолистым дымком. За столом у самовара Николай Михайлович Щепкин с женой; то и дело вскакивая с места, что-то кричит Кетчер.
На верхней ступени Пикулин берет Афанасьева под руку. Не в силах сдержаться, грустно повторяет:
— Редеет круг. Где они — «наши»?..
Кряхтя, начинает спускаться с лестницы.
— Не мы уходим, время наше уходит, — отвечает Афанасьев. — Уже новое время, новые люди.
Афанасьев думает, что «наших» нет уже давно и причина тому — не смерть, не возраст, не долгие разлуки.
Герцен умер в Париже 21 января 1870 года, Перед смертью, в забытьи, он все хотел идти куда-то, спешил, звал за собой.
Перед смертью Герцен встретился в Париже с Василием Петровичем Боткиным, тоже одним из бывших «наших», из «московских друзей». Встретились как чужие, без интереса, с неприязнью даже. Добродушная улыбка исчезла с лица Герцена, всегда открытого и ласкового, выражение глаз стало жестким. Василий Петрович, когда развеялись милые надежды на благие перемены «свыше», стал нападать на вольную печать, на «Колокол», потом и вовсе прекратил сношения с Герценом. Увидя Герцена, он закивал головою, забормотал что-то о старости, о хвори — «едва таскаю ноги, без костыля не могу». Герцен, плотно сбитый, порывистый и легкий в движениях, холодно смотрел на немощного, со злым лицом старика, но думал не о бессильных ногах его, не о костыле, — думал, до чего может одряхлеть человек в том главном, что составляло прежде жизнь его, — в искусстве, в науке, в политике. Герцен писал потом: ему стало «страшно, что люди, шедшие часть своего проселка вместе, расходятся под конец», ему стало страшно при мысли, что когда-то они шагали в жизни по одному проселку. Василий Петрович забормотал что-то об итальянской музыке — «тонко, тонко, изящно», а Герцен вспомнил, как некогда гуляли в Кунцеве… Над полем густыми роями висели комары, юный Васенька Боткин, слывший ценителем всего изящного, раскинув в стороны руки, бежал по тропинке и нежно выкрикивал: «Комарики! Комарики! Взгляните, какими изящными колонками вьются они над нами!» Потом у Герцена было вольное слово, европейские революции, «Колокол», он давно ушел с тех проселков, и путь его был широк и долог, — Васенька так и остался со своими комариками на прежних тропинках.
Впрочем, и Василий Петрович Боткин успел умереть.
Афанасьев с Пикулиным подходят к столу.
У самовара хозяйничает Александра Владимировна Щепкина.
— A-а, домовладелец! — кричит Кетчер. — Дом купил, а в гости не зовешь!
— Я в этом доме сам гость. Не знаю, надолго ли!
— Неправда! Неправда! Сто лет проживет! — кричит Пикулин.
— Я читала где-то, что на Востоке пьют от кашля смолу терпентинового дерева с медом. Мы всё гоняемся за модными лекарствами, а народные средства проверены тысячелетиями.
Александра Владимировна говорит слишком оживленно.
В последнее время, беседуя с Афанасьевым, знакомые то и дело весело кричат и громко смеются. Афанасьева это сердит.
— В вашем саду есть терпентиновые деревья, доктор? — спрашивает, смеясь, Александра Владимировна.
— Не взошли, сударыня!
Пикулин низко кланяется Александре Владимировне. Потом замечает на краю аллеи свою зеленую леечку, привычно подхватывает ее и ковыляет в кусты.
— Ну, раз нет терпентиновых смол, вот вам чай со сливками.
Афанасьев принимает из рук Александры Владимировны большую чашку. После обеда его всегда познабливает, он пьет чай с удовольствием, по телу разливается тепло и хочется откашляться. Но кашлять на людях неудобно, он сдерживается, и это раздражает его.
Щепкин и Кетчер заводят бесконечный и давний спор об издании Белинского. Издание не закончили.
Афанасьев прихлебывает чай и думает, что хорошо бы поболтать сейчас с Евгением Якушкиным. В последние годы Афанасьев с одним Евгением до конца откровенен. Но Якушкин теперь прочно обосновался в Ярославле, недавно дочь выдал замуж, в Москву наезжает редко. В трудное для Афанасьева время Якушкину тоже досталось: его подозревали в устройстве тайной типографии, в попытке «возмутить крестьян».
Афанасьев не может дольше терпеть — закашлялся.
Суетится Александра Владимировна, подливает горячего чаю.
Пикулин с лейкой появляется у стола, хромая, спешит к Афанасьеву.
Афанасьеву неловко — он хочет что-то сказать, успокоить, но все кашляет, кашляет и только машет рукой.
— Да что вы переполошились! — сердится Кетчер. — Вздор? Я тоже небось лекарь, не хуже вот его (кивает на Пикулина). Горячее молоко на ночь. Припарки на грудь. И как рукой…
Кетчер вспоминает в эту минуту, как, задыхаясь от кашля, умирал Зелинский.
— Да с таким кашлем…
— Я же говорю, — подхватывает Пикулин, — с таким кашлем сто лет проживет…
Все чувствуют скорый конец, но никто не знает, что в этот вечер, 12 августа 1871 года, здесь, в прекрасном пикулинском саду, Афанасьев схватит простуду и наутро не сможет подняться. И вообще больше не встанет. У Афанасьева впереди месяц и одиннадцать дней.
