– Позволяли. Спасибо за заботу о моих финансовых проблемах. Надеюсь, вернёте разницу, – отнюдь не вопросительно сказала Люба.
– Постараюсь. Оставьте мне ваш паспорт.
– Паспорт я вчера отдала генералу Ускову, – легко соврала Люба.
– Интересно. На кой он ему сдался? – Панков перешел к рабочему столу, нажал кнопку на коммутаторе, включил громкую связь: – Привет, Юра. Зачем тебе понадобился паспорт Сокольниковой?
– В глаза его не видел, – ответил Усков. – А откуда ты это взял?
– Это Любовь Андреевна откуда-то взяла. Вчера ты ей, видимо, глянулся, и она решила, что завезёшь его в Загс с заявлением.
– А ты переводишь её в чулан? – спросил Усков.
– В какой ещё чулан? В служебное помещение. У неё туго с деньгами. Поживёт, пока не определилась.
– Разбирайтесь там сами. У меня – дела. – И Усков отключил связь.
Любу бросило в жар оттого, что её так быстро уличили во лжи, и, что поняла: действующий милицейский генерал Усков в курсе дел отставного генерала Панкова. «Влипла! – подумала она. – Что же делать теперь? Мамочки, как вырываться? Куда?»
– Ну, хорошо, Любовь Андреевна, оставьте ваш паспорт у себя, – заговорил Панков так же миролюбиво и снова сев в кресло напротив. – Вы садитесь, в ногах правды нет. Понадобится нам ваш паспорт – отберём… Вы лучше скажите, что будете делать дальше, если вдруг соберётесь съехать отсюда? Кстати, кроме профессии любовницы или звания молодой вдовы, у вас есть ещё что-то? Образование, специальность, призвание?
– Я парикмахер и привыкла быть на ногах целую смену. Постою, – упрямо сказала Люба.
– Воля ваша. А парикмахер – это хорошо. В гостинице не одна парикмахерская. А вы – хороший мастер? И по чьим головам – по мужским, по женским?
– По всяким. Больше – по умным. Но попадались и другие. Не было только генеральских, – решилась съязвить Люба.
– Генеральские головы умны не всегда, но совсем не просты, Любовь Андреевна! Иначе не были бы генеральскими. Особенно милицейские. Школа у нас особая, умеем выживать в любых обстоятельствах. – Панков поднялся из кресла, прошёл к окну, отодвинул занавеску, чтобы Люба видела широкую Манежную площадь. – Мимо этих вот окон в последние годы столько орудийных лафетов с гробами провезли… И вот там, левее, столько всяких голов поменялось… А милицейские генералы, Любовь Андреевна, за о-очень редким исключением, и сегодня и при погонах, и при делах… Так что, хорошая моя, будете упрямиться – сломаем, сорвётесь куда – найдём, будете умной – поможем. Ваш Сокольников был умным мужиком, потому и жил, как хотел. Вот и вы, голуба, будьте умницей.
Он опять опустился в кресло, дотянулся до её застывших рук, вполне дружески чуть пожал их.
– В номера по вызовам я не пойду, – не отнимая у него своих ладоней, твёрдо вымолвила Люба.
– А кто вас туда посылает? О каких вызовах речь?
– Ну, я слышала раньше,… – замялась Люба.
– Раньше… Пока вы сидели в своём колхозном далеке, времена-то изменись. Теперь никого в номера посылать на надо, сами бежали бы, да мы не пускаем. В парикмахерскую работать пойдёте? В ту, что попроще, или в хороший салон?
– В любую. Я раньше даже конкурсы выигрывала… Только не в дамский зал…
– Решим. – И он жёстко притянул её к себе, зарылся лицом в платье, замотал головой, углубляясь носом дальше…
Люба вырвала из его рук ладони, просунула их между его лицом и платьем, выдохнула с силой:
– Отстаньте, ради бога, Вячеслав Кириллович!.. – и соврала: – Я не в форме.
Паков откинулся в кресло, торопливо, будто кто-то входил сейчас в кабинет, поправил пятернёй волосы, спросил, чуть задыхаясь:
– А что, нет других способов?
– Каких ещё способов? Вы о чём?
– Да всё о том же… В ваши-то годы пора бы и уметь… Или орёл Сокольников не научил? И старый анекдот не рассказывал?.. Не у вас ли в деревне это было?.. Пришла молодуха к попу, говорит: «Батюшко, я великим постом у мужа… в руках держала. Это грех?» – «Пост-от у нас великий, значит и грех большой». – «Как же мне замолить-то его?» – «Отче наш читай, Богородицу… А главно, дочь моя, завтра, в Чистый Четверг, выйди на речку и хорошенько помой руки. И другим бабам скажи на случай». На другой день поп велит служке с утра сбегать на речку, поглядеть, исполняют ли его наказ? Служка сбегал и докладывает: «Што деется-то, батюшко! Бабы всем селом на реке: котора руки моет, котора заголилась, подмывается, а которы и рты полощут!».. Ясно, о чём речь? – улыбаясь, поднял к ней глаза Вячеслав Кириллович.
– Ясно. Но я бы откусила к чёрту! – сорвалась Люба и отпрянула от кресла Панкова.
Он резко встал, прошел к столу, рывком открыл ящик, выбросил оттуда сколько-то рублей, пропуск, скомкал их, шагнул к Любе, сунул этот комок ей в ладонь, до боли сжал её и выдохнул прямо в лицо:
– Пшла вон! И чтоб сегодня же я тебя здесь не видел!
Люба развернулась к дверям.
– Стой! – крикнул Панков. – Иди сюда. Садись.
Люба остановилась, медленно прошла к креслу, села поглубже, упёрлась ему в лицо твёрдым, чуть прищуренным взглядом.
– Слушай. Куда ты пойдёшь? Что у тебя есть? Двести рублей? И ни кола, ни двора? – заговорил он.
