– Тогда ты – в избу, – распорядилась Серафима, – а мы с Геной тут поищем местечко на синхрон.
Люба прошла с Зариной в дом. Внутри он оказался просторнее, чем выглядел снаружи, хотя в сенях было то же тёмное дерево, но пол выскоблен до медовости свежей сосны, и это освещало сени так, будто в них откуда-то проникало солнце. В горнице оказалось и того светлее и приятнее от нехитрого деревенского убранства с горой белых подушек на кровати, с льняной скатертью на столе и узорными салфетками на тумбочках и комоде, занимающем простенок между двумя окнами. Третье окно мягко освещал перёд большой выбеленной русской печи. На стене – от печки к окну – полки с посудой, и на нижней – рядок игрушек, выкрашенных в белый и красный цвета. Поймав остановившийся на них Любин взгляд, Зарина сказала:
– Это вот «нарошки» и есть. Да ты, небось, видала их, когда тут жила…
– Может быть, – согласилась Люба, оглядывая пространство от окна до печки и соображая, как тут можно разместиться, если начать съёмку здесь.
– И как она тут помещается, когда ля… делает свои «нарошки»? – слово «ляпает» не очень понравилось Любе, потому что сразу вспоминался частый окрик маман: «Ну, что ты изляпалась вся, неряха?», когда Люба играла в песочнице с формочками для «печения», и песок попадал на платье.
– Да вот так и помещается. Лавку ставит сюда, глину держит на полу у ноги, игрушки сперва ставит на другую скамейку, потом на полку сохнуть. А уж сухие – в печку «греться», как мы говорим. Всё тут у её под рукой, – объяснила Зарина. – На воле-то, поди, не с руки ей будет. Ну, да ведь вам знать…
– Лучше бы, конечно, здесь… На улице мы синхрон снимем.
– Вам знать, – согласилась Зарина.
На съемку сотворения из большого кома сырой глины весёлой стайки «нарошек» ушло почти полдня. На родном месте у печки грузная Селиваниха очень споро накатала несколько шариков из глины, потом, натыкая шарик на большой палец одной руки, другой – наминая и наглаживая глину, превращала его в кулёк, то же делала и со вторым шариком. Потом – острыми концами врозь – соединяла два кулька, заглаживала шов между ними. Получался остроносый пирожок, который двумя движениями пальцев Селиваниха превращала в задорную птичку с поднятой головкой и хвостом. Дальше в ход шла небольшая щепочка, один конец которой был похож на ножик, другой – на шило. Поработав ими с головкой, хвостом и подгузком серой птички, мастерица наделила её душой и голосом, которые проявятся только утром, когда она проведёт ночь в горниле печи.
Пока Селиваниха чудодействовала с глиной, Серафима осторожно показывала Геннадию, чтобы он брал в кадр лицо или руки мастерицы. Пару раз Люба чувствовала взгляд объектива на себе, но старалась не отрываться от сноровистых движений хозяйки дома.
– Много ли вам надо нарошек-то? – спросила Селиваниха, оторвавшись от дела. – Глины-то ещё на пяток осталось.
– Да нам бы и пары штук хватило, – сказала Серафима. – Нам важен был процесс.
– Да што же это я из-за процесса вашего печь бы вам ставила? – не поняла хозяйка режиссера. – Дров-то скоко спалить надоть из-за двух-то штук!
– Извините, не то сказала, – оправдалась Серафима. – Нам бы ещё поговорить надо. Вы отдохнёте или сейчас запишем? Только бы мы на улицу вас пригласили. Там в огороде у вас лавочка есть…
– Чего говорить-то надоть?
– Давно ли вы занимаетесь этим ремеслом, откуда оно у вас пошло и зачем вы это делаете…
– Дак жить-то надо было, матушка. В город мы их возили. Батька сызмальства за глину сажал, всем семейством корпели.
– Хорошо, хорошо, только давайте поговорим об этом на улице, – попросила Люба. – Сейчас мы всё подготовим там, и я приду за вами.
С записью разговора под камеру получилось сложнее. Видно, старуха сосредотачивалась только тогда, когда были заняты руки, а тут они просто теребили концы цветастого платка, накинутого ей на плечи Серафимой, и всё время теряла мысль, отвлекаясь то на кур, зашедших в огород покопаться в свежих грядках, то на соседа, гонявшего прутом по овиннику свою детвору.
Но закончили. Всласть попили в избе холодного молока с пряженцами – полосками теста, поджаренного на сметане, помогли хозяйке прибраться на кухне, погрузили свою технику и с обещанием вернуться завтра к извлечению нарошек из печки поехали отдыхать.
А у дома приезжих застали такую сцену: Игорь, Лазарь, Митрич и Степан нервно передавали друг дружке какой-то листок бумаги. Под ногами валялись осколки тёмной бутылки и лопата, а всё пространство от дома до бани и от неё до гаража было вспахано плугом и истоптано тремя парами ног, потому что Игорь, Лазарь и Митрич вприпрыжку бегали за трактором, чтобы, не дай бог, не пропустить чего, вывернутого плугом. Не пропустили, потому как, кроме маслянистых пластов свежей земли, ничего там и не было.
