– На помойке бомжи налетели и все разобрали. Твоя фиолетовая рубашка – настоящий объект искусства, за нее прямо драка началась, словно Версаче на распродажу выбросили. – Машка вернулась с улицы. – Я взяла две бутылки шампанского и сыр. Вино – лучшее лекарство от бывшего мужа!
Используется ли вино в лечении сердечных ран? А в шоковой терапии? А если подруга задалась целью не дать мне впасть в депрессию?
Давно ли я делала ремонт на даче? И станет ли мое неумение открывать бутылки поводом наконец-то переклеить обои?
Какой же бред в голову лезет.
Старая кожаная косуха. Я потерялась в отделе кружевных стрингов. Сейчас меня найдут и вернут в отдел для байкеров.
– За начало лучшего этапа твоей жизни! – Машка уже достала бокалы и нарезала сыр.
Не знаю, станет ли этот этап лучшим, но точно будет новым. А вообще, это так глупо: купить домой торт, а дома застать мужа с соседкой. Странно, но лучше всего я запомнила розовые кружевные стринги, лежащие на моем любимом кресле. Самое обидное, что лежали они прямо поверх моей косухи.
– О чем задумалась?
Блин, о чем тут еще можно задуматься, если перед глазами все время кружевные стринги, лежащие на потертой кожаной косухе. Залпом допиваю бокал вина, практически не чувствуя вкуса. Вкуса нет, а опьянение приходит быстро. Кажется, мне уже хватит.
– Машка, – лихо заявляю я подруге, устраиваясь на полу возле печки. – Я тут подумала, что у меня никогда не было такого, чтобы мужик только поманил, а на мне уже розовые стринги! Стринги – зло. Никогда не могла нормально их носить. Косуха – это ведь лучше?
Да, мне точно уже хватит.
Но, судя по всему, Машка даже пьяную меня так просто не оставит в покое.
– Давай спать. Косуха – это всегда лучше. Косуха – это тепло. Ее еще ветром не продувает. Точно лучше стрингов. – Мы наконец-то разбираем кровати, выключаем свет. Машка вдруг вскакивает и залпом допивает бокал. – За косухи!
К утру меня немного отпускает. Дыра в районе сердца затягивается как раз к петухам в моем будильнике:
– Кукареку!
Первым делом ищу глазами свою косуху, сейчас она – центр моей жизни, старая и потертая, но зато на безопасном расстоянии от кружевного белья.
Я наливаю чай и кладу ложку. Чай давно пью без сахара – диабет не позволяет, но ложку кладу в стакан непременно. Крохотные ложечки, чуть больше кофейных, но меньше чайных. Не знаю, как такие называются, я зову их чайными. Выцветшая позолота на черенке, истончившаяся от времени шейка, блестящий на солнце мельхиор черпака. Этим ложкам лет семьдесят, я помню бабушкины рассказы о том, как она стояла за ними в очереди несколько часов, и ей не хватило. А потом дед подарил такие на 8 Марта. С дедом они вскоре развелись, дед уехал в другую республику СССР, завел новую семью. А его подарок остался.
Бабушка вынимала их из серванта по праздникам, перемывала в тазике теплой воды с мылом, бережно вытирала полотенцем. И всегда завешивала окно в кухню в такие дни, чтобы не выгорели на солнце. К этим ложкам доставали широкие чашки с крупными цветами, а еще пекли блины. По блинам расползалась сметана, создавая сказочную белую шапку. Блин превращался в айсберг, который медленно выползал из общей тарелки на мое блюдечко. Теперь можно было взять ложку и создать на сметанном айсберге сахарную верхушку. Затем блин сворачивался в рулетик и отправлялся в рот.
Сегодня я достаю эти ложки, аккуратно ищу, куда их пристроить на столе, чтобы на них не падало солнце. Дети бурчат, что я опять вожусь с мытьем посуды руками, а не складываю в посудомойку. Теплый металл отзывается в ладони бабушкиным прикосновением. Стоит лишь поднести к глазам нежную вязь рисунка, как перед глазами встает огромный стол под вишней на улице. Скатерть немного кособочит красными крестиками узора – ее вышивала тетка на уроках труда в школе. И бабушкин голос доносится из летней кухни:
– Чашки-то, чашки красивые доставайте. И ложечки мои не забудьте!
Я выставляю на стол тарелку с блинами, достаю банку сметаны, проверяю, полна ли сахарница. Зову за стол детей, благо их сегодня много – приехали все братья с семьями. Когда чайные ложки разложены, происходит чудо: кухонный стол в квартире удлиняется. На той его стороне скатерть, расшитая красными крестиками, падающие с вишневого дерева листочки, а главное – люди, все живы, все с нами.
– Нет, так дальше жить нельзя! – Женя перевернулась на живот и отложила книгу. – Вот смотри, идёт волк ночью по лесу – голодный, конечно, – а тут ты ему навстречу. И что делать?
Я потрогала ее лоб, а затем понюхала стакан.
– Так я и знала! Кола была разбавлена!
– Ага, – радостно согласилась подруга, доставая солнцезащитный крем из сумки. – Была, конечно. Кстати, ром ещё остался, тебе плеснуть?
– Жень, мы в Анапе, какие волки? Максимум, ящерица.
– Я так, образно. Вот смотри, идёшь ты по лесу, а на тропе медведь или там кабан. Что делать?
– Молитвы читать! Ну, реально, бегать я не умею, на дерево тоже не заберусь. Закрою глаза, вспомню свою грешную жизнь, если успею.
