Займемся делом, думал я бодро. Задание гримуара пока не слишком понятно. Что значит – переноситься усилием ума?
Я налил себе вина, добавил в него немного граппы – чтобы дух-покровитель не терял меня из виду – и погрузился в раздумья.
Умственное усилие нужно для любого человеческого действия. Даже если мы просто встаем с ложа, собираясь в нужник, ум трудится вместе с телом.
Значит, смысл задания был в том, чтобы ограничить мои методы. Магические порталы, взывания к духам, амулеты и ритуалы – все это следовало забыть. Лишь усилие ума. Но как подступиться к задаче?
И где ставить опыты?
Учиться перемещению в пространстве следовало так, чтобы никто этого не видел. Значит, лучше было остаться дома…
Вдруг в голову мне пришла странная мысль.
Два штриха над буквой А.
Мне следовало найти две комнаты в моем доме. Желательно похожие друг на друга. Поставить в каждой по стулу. И попробовать перенестись из одной в другую.
Эта простая идея сразу наполнила меня радостью. Я знал, что иду по верному пути.
В доме Лоренцо как раз были две подходящие комнатки – одинаковые по размеру, с узкими окнами, выходящими на двор. Одна на втором, другая на первом этаже. Там хранилось старое барахло – скамьи, одеяла, шляпы, птичьи клетки, пыльные реторты и колбы, сломанные лютни и прочее.
Мойра чуть не сошла с ума от горя, когда я велел ей все это сжечь (выкидывать на помойку вещи мага – дурной тон). Она причитала так, словно жрецы Молоха отрывали от нее любимую внучку, чтобы бросить в печь, но рок был неумолим.
Я, конечно, понимал, почему она горюет. Для нее это был не пыльный хлам, а богатство прежнего хозяина, неразумно расточаемое наследником.
Ее поведение навело меня на философские раздумья. Увы, любые привычки ума со временем ведут к заблуждению, ибо мешают нам видеть меняющийся мир непредвзято. Они удерживают нас в прошлом.
Интересным, однако, было другое – я ясно видел это в случае с Мойрой, но разве со мной дело обстояло иначе? Когда я последний раз инспектировал свои внутренние чуланы с рухлядью?
Я дал себе слово вернуться к этому рассуждению. Пока же я обкурил обе комнаты иерусалимским ладаном и поставил в центре каждой по дубовому стулу из столовой. Их высокие резные спинки не давали уснуть.
Опустев, комнаты стали похожими до неразличимости – опознать их можно было только по двери. Но я сидел спиной ко входу. Поэтому, чтобы всегда знать, где нахожусь, в верхней комнате я положил у стены свою шпагу, а в нижней – принадлежавший Лоренцо костыль.
Костыль, собственно, и не покидал ее – это был единственный предмет из хранившегося там барахла, который Мойра упросила меня сохранить, сказав, что скоро он понадобится ей самой.
Я решил начать с верхней комнаты, поскольку перемещаться вниз проще (при выбранном мною способе путешествия это соображение, конечно, было смешным).
Сев на стул, я опустил взгляд на шпагу, лежащую у стены. Прикрыв глаза так, что виден остался лишь ее силуэт, я принялся глубоко дышать, успокаивая дух. Здесь мне помогли прежние тренировки в алхимии – спокойствие требуется для любого ее ритуала. Резные шишечки стула упирались в мой затылок, подтверждая, что я не сплю.
Ум мой в целом был покоен, но тончайшая мысленная нить продолжала пульсировать в его глубинах.
«Что теперь? Закрыть глаза и открыть их во второй комнате?»
Я попробовал это сделать. Но шпага так и осталась шпагой.
«Может быть, следует сначала увидеть костыль… И тогда дух перенесется вниз…»
Я сделал несколько попыток. Тот же результат.
«Возможно, надо представить себе, что я уже внизу…»
Шпага была неумолима. Она никак не хотела становиться костылем, и я сам не заметил, как отвлекся на размышления о своем клинке.
Отличная толедская сталь. Возле рукояти выбиты буквы «CDC». Торговец оружием, у которого я купил клинок, клялся и божился, что они значат «Colada del Cid» и лезвие принадлежало легендарному испанскому герою – поменяли якобы только рукоять и ножны.
Но я, конечно, не поверил. На толедских лезвиях ставят инициалы оружейника или букву «T». Три литеры были, скорее всего, меткой кузнеца.
Будь это действительно шпага Сида, тот вряд ли велел бы оружейнику выбить на ней сии тщеславные буквы, ибо процедура могла повредить оружие после закалки. А прежде, чем лезвие оказалось у Сида, не было никакого смысла метить его таким образом.
Но я не стал унижаться, объясняя это торговцу оружием, а просто купил шпагу, потому что мне понравилось, как она лежит в руке.
Клинок был прекрасно сбалансирован. Я проткнул им не меньше дюжины разных мерзавцев и очень его ценил – за последние пять лет на нем появилось только две щербинки, и то одна из них была вызвана моей собственной глупостью, когда я спьяну попытался перерубить на пари гвоздь. Следовало, конечно, заколоть того, кто подзуживал меня на такие подвиги.
