«Юлия Ивановна, ухожу! Но преогромнейшая к вам просьба. Посмотрите сейчас же товарища Иннокентия. У него зверски болят зубы. А завтра предстоит весьма трудный и хлопотный день. Пожалуйста, помогите!»
«Конечно, конечно! — с готовностью заявила Лаврентьева. — Товарищ Иннокентий мне и сам об этом намекал, да я не поняла. Такого ведь никогда еще в моей практике не бывало, чтобы свои приходили ко мне лечиться».
«Стало быть, плохо лечите, — сказал Ленин. — Ну, ну, не сердитесь, Юлия Ивановна! И простите эту топорную шутку».
«Когда признаются, прощаю».
Ленин пожал руку Лаврентьевой.
«А признайтесь и вы тогда, что встретили меня с большим подозрением. Пароль неверно я выговорил. Провокатор — подумали?»
«Да что вы?»
«Шучу, все шучу! Но Лядов, знайте, так-таки рассказал, как вы заставили сначала в щелку двери поглядеть, опознать меня, и только тогда позволили ему войти в комнату. Было?»
«Было».
«И совершенно правильно сделали! А теперь тащите скорее товарища Иннокентия куда полагается! Мне тоже надо поторапливаться. Не привык опаздывать. Ну, Иосиф Федорович…»
Подошел к нему, стиснул руки у плеч, постоял, улыбчиво вглядываясь в его немного обескураженное лицо.
«Знаете, я очень, очень рад встрече с вами!»
Дружески встряхнул. Отступил, проверил у себя пиджак — все ли застегнуты пуговицы. И скрылся за дверью.
Лаврентьева пригласила:
«Товарищ Иннокентий, прошу вас. Сюда. В кресло. Садитесь. У вас какого характера боль?»
Он объяснил. Но, прежде чем отдаться ее умелым рукам, спросил:
«Юлия Ивановна, простите, вам приходилось когда-нибудь выдергивать здоровый зуб вместо больного?»
«Бывало, — сказала Лаврентьева. — Не по злой воле. Но вы не тревожьтесь. Буду предельно внимательна».
«А как тогда с вами разговаривали пациенты?»
«О-о! Готовы были избить меня. Правда, такие ошибки я допускала в жизни своей всего два раза».
«Вас не удивит, если я признаюсь, что однажды „выдернул“ Владимиру Ильичу здоровый зуб вместо больного, а он, видите, сколь дружески подал мне руку».
«Нет, не удивляет, — сказала Лаврентьева. — Как не удивит и то, что если я нечаянно ошибусь и сегодня, вы меня только стеснительно поблагодарите. Все дело в характере человека. Что вам простил Владимир Ильич?»
«Мои примиренческие ошибки. Это куда больнее выдернутого зуба».
И оба рассмеялись.
«Простите, Юлия Ивановна, а ненароком доктора Весницкого вы не знаете?»
«Аркадия Наумовича? И его милейшую Симу? Боже мой, очень даже хорошо знаю! Завтра как раз я буду у них».
«Тогда, если это вас надолго не обезоружит, — он потянулся к стоявшему рядом столику, где были расположены никелированные инструменты и громоздился стоматологический справочник, — тогда, допустим, я сделал бы на этой книге небольшую надпись, а вас попросил бы завтра передать книгу Аркадию Наумовичу. Боюсь, что у меня самого не найдется для этого времени, а оставаться после сегодняшнего вечера должником перед ним я больше не могу. Он все поймет».
«Я тоже все поняла. Но в таком случае вы останетесь моим должником. Когда и какой оставите вы мне автограф? — сказала Лаврентьева, поигрывая блестящим шпателем: — Откройте рот!.. О-о! Это за один раз не лечится…»
Дубровинский медленно вышагивал по узкой аллее санаторного парка, прислушиваясь, как приятно похрустывает снежок под ногами. И время от времени вскидывал голову, оглядывая черное небо с жгуче горящими звездами. Искал в нем что-то нужное ему и не находил — мешали вершины высоких сосен. Внезапно величественную тишину прорезал далекий паровозный свисток. Тонкий, визгливый, он очень долго ввинчивался в морозную ночь, потом вдруг рассыпался беспорядочной очередью коротких, пугающих сигналов и снова протяжно взвыл, застонал, но словно бы торжествуя. Дубровинскому представились две черных полоски рельсов, стремительно бегущая по ним железная машина, на пути которой оказалось живое существо, может быть, красавец олень, и злая, бездушная сила, прокатившаяся над ним…
