— Вы… вы здесь? — У нее застучали зубы.
— Да, мне удалось скрыться, — сказал Дубровинский. — И этим я обязан вам. Спасибо! Шлюпка с того парохода… Что с вами?
— Ничего… ничего… Пройдет. Такая неожиданность…
Он, ласково держа ее за плечи, отвел немного в сторону.
— Я должен вам сказать… Егор словно предчувствовал. Он просил передать вам, если что с ним случится, не поминать его лихом. Обещался он вам…
Шорникова горько всхлипнула, вырвалась и, пошатываясь, скрылась за дверью.
— Вот видите, Людмила Рудольфовна, как вы были неправы прошлый раз, дурно подумав о ней, — проговорил Дубровинский, провожая Шорникову сочувственным взглядом. — Как все это трагично! Убитая горем, не выдала бы она и себя неосторожно…
Вечером полковник Герасимов, начальник столичной охранки, положил на стол только что назначенного вместо Рачковского директора департамента полиции Трусевича коротенькую записку: «Прошу из „военки“ и из Комитета с.-д. пока никого не арестовывать, иначе я провалюсь. Акация». Трусевич поднял глаза вопросительно:
— Акация… Это Шорникова?
— Да, — подтвердил Герасимов. — Нам следует ее поберечь. Она в Кронштадте сделала большое дело. А Дубровинского, «Иннокентия», арестуем попозже. Он никуда не уйдет.
И Трусевич в знак согласия наклонил голову.
Арестовали Дубровинского только спустя два месяца.
Уже закончились суды над участниками Свеаборгского и Кронштадтского восстаний. Испили эту горькую чашу 2390 человек, из них 82 были расстреляны, остальные приговорены к каторжным работам и ссылке в отдаленные места Российской империи. На каторгу отправили и Гусарова с Малоземовым, Мануильского выслали в Архангельскую губернию. Всеобщая забастовка в поддержку восставших, собравшая под свои знамена свыше восьмидесяти тысяч человек, потеряла свой стратегический смысл — расширять и углублять вооруженную борьбу, начатую в Свеаборге и Кронштадте.
Вся монархическая печать трубила как о главнейшем событии в общественной жизни о подготовке выборов во вторую Думу, подчеркивая, что «доброе правительство» дает по-прежнему возможность участвовать в Думе представителям революционных партий. А между тем последовал царский указ о введении военно-полевых судов повсеместно, министерство внутренних дел опубликовало циркуляр о запрещении собраний, митингов, сходок, и шеф отдельного корпуса жандармов предписал всем губернским управлениям, чтобы «при усмирении волнений стрельба вверх впредь не имела места».
Жандармские руки тянулись к Ленину. Но он находился в Куоккала и оказывался под защитой финляндских законов; арестовать его, равно и других проживающих там русских революционеров, было не просто по формально юридическим основаниям. Оставалось вести за ними филерские проследки и подкарауливать добычу, когда она появится по эту сторону границы. Однако, к досаде охранки, Ленин никак не проявлял стремления быть арестованным, он очень осторожно и умно посещал Петербург, партийные и рабочие собрания, а чаще товарищи ездили к нему в Куоккала либо в Териоки, где особенно удобно было устраивать заседания. Резко антиправительственная газета «Пролетарий» с грифом «Москва, орган Московского и Санкт-Петербургского комитетов РСДРП» на самом деле издавалась и печаталась в Выборге, и Ленин был ее вдохновителем и руководителем.
Повышенный интерес охранка проявляла и к Крупской, Красину, Кржижановскому, Богданову, Лядову, сестрам Менжинским, но взять кого-либо из них не хватало достаточных оснований. Политические партии как таковые все еще были разрешены официально.
Относительно же Дубровинского у Трусевича, помимо точной сводки филерских проследок, лежала еще и общая справка особого отдела, характеризующая «Иннокентия» как революционера «безусловно вредного в политическом отношении направления».
