«Признавая, что в связи со всеми вопросами порядка дня с очевидностью обнаружилось отсутствие принципиального и тактического единства между десятью членами расширенной редакции „Пролетария“, с одной стороны, и т. Максимовым, с другой стороны; признавая далее, что со стороны т. Максимова за последнее время были сделаны шаги, направленные также и к нарушению организационного единства большевистской фракции; констатируя, наконец, что т. Максимов дал отрицательный ответ по вопросу о подчинении постановлениям расширенной редакции „Пролетария“ и о проведении их в жизнь, — редакция „Пролетария“ в расширенном составе снимает с себя отныне всякую ответственность за все политические шаги т. Максимова».
Резолюцию приняли. Всеми голосами против одного — Шанцера.
— Итак, здесь, — Богданов помедлил, оттеняя значение этого слова, — здесь мне делать больше нечего.
Поправил манжеты, встал и направился к двери.
Расходились поздно. Однако солнце еще играло на стеклах окон в верхних этажах домов, — дни были самые длинные. Под вечер пролился наконец долгожданный дождь, схлынула духота, и улицы Парижа казались особенно радостными и светлыми.
За столиками, вынесенными из многочисленных кафе на свежий воздух под полосатые тенты, бурлило молодое веселье. Хлопали пробки, позванивали хрустальные фужеры. Скрипачи в подпирающих горло белых воротничках наигрывали польки, вальсы и стремительные галопы. Кружевные, батистовые девушки и кавалеры в легких чесучовых костюмах пританцовывали между столиками.
Дубровинский случайно очутился рядом с Шанцером. Некоторое расстояние им было идти по пути. Шли молча. Потом вдруг Шанцер сказал:
— Моя мать по национальности француженка, а я родился уже в России и русский, конечно, до корней волос. А вот слышу французскую речь именно здесь, в Париже, и у меня возникает некое мистическое чувство. Будто я слышу голос деда своего, будто он идет рядом со мной по этим мостовым, будто мой дед — это я сам. С вами такого никогда не бывает, Иосиф Федорович?
— Подобного? Нет, — рассеянно ответил Дубровинский, весь еще полный переживаниями дня. — Мистике я не подвержен, Виргилий Леонович.
— Да я не в прямом смысле. Так, по ассоциации. Человек — существо тонкое. И вот иногда…
— Человек — существо тонкое, — механически повторил Дубровинский. — Против этого я не спорю.
И опять они шли молча.
— Резолюция, принятая сегодня относительно Александра Александровича, равнозначна устранению его из состава Большевистского Центра, — проговорил Шанцер, угадывая мысли Дубровинского. — Уверен, что Красин точно так же истолкует эту резолюцию и в отношении себя, хотя он в ней и не упоминался. Они, я полагаю, будут апеллировать к партии. И справедливо.
— Вы говорите так, Виргилий Леонович, словно вы прежде них хотите апеллировать. — Дубровинского не очень влекло поддерживать этот разговор. Он чувствовал томящую усталость.
— Во всяком случае, готов к ним присоединиться, если они печатно выступят с протестом, — заявил Шанцер. И уточнил: — Имею в виду принципиальную сторону дела — раскол и вытеснение отзовистов, ультиматистов и богостроителей в особую фракцию. — Он усмехнулся. — Впрочем, богостроители — это вообще миф, как и сама идея бога. Неужели кто-то и где-то может подумать всерьез, что к божественным ликам Христа, Магомета, Брамы, Будды и так далее присоединится еще и пророк Луначарский или Богданов? «Богостроители» никакого бога не строят, а вот Ленин строит богостроителей.
— Так говорили и когда Владимир Ильич боролся с «экономистами», — сухо отозвался Дубровинский. — Прокопович, а в особенности мадам Кускова тогда распиналась, что ее заметки, которым Ленин дал меткое название «Кредо», совсем не носили программного характера и что «экономизма» как самостоятельного течения политической мысли нет. Его, дескать, выдумал Ленин. Но ведь был же «экономизм», теперь всем это ясно! И не получил он губительного распространения, тормозящего развитие революционных сил, именно потому, что эту опасность вовремя заметил Ленин и разгромил идейно.
— Это другое, — возразил Шанцер. — «Экономизм» действительно был. И борьба с ним была правильной.
