Так воевала и побеждала знакомая вам «скрипочка». — Председатель улыбнулся. — Да, та самая, на которую села «сударыня оса»… Так что, братцы, вносите поскорей Глеба Сергеевича в свой ветеранский список…
Тут услышали они смех Ариадниной бабушки. Она возвращалась из магазина, нагруженная сумками.
— Вы что же это повисли на человеке, дайте ему отдохнуть, — сказала она. Но Василий Игнатьевич привлёк к себе всех троих ребят:
— С ними я не устаю.
— Бабушка! Смотри, какое мы важное человеческое дело сделали, — похвасталась Ариадна, употребив любимое бабушкино слово. — Мы всех ветеранов в список записали, Василию Игнатьевичу помогли.
— Прекрасно, — одобрила бабушка, — а меня интересует, кто же будет другие важные человеческие дела делать — через скакалку скакать, снежками кидаться, по двору носиться?
— Тоже мы! — весело ответили Ариадна и Родион. А Витя Воробьёв солидно прибавил:
— За этим дело не станет. — Он взял из рук бабушки тяжёлую сумку, Родион взял другую, поменьше, Ариадне же досталась самая маленькая, которую бабушка называла непонятно: редикюль.
Что ли, она в ней раньше редьку носила: редьки куль? Оказалось, в нём — редикюле — лежали ключи от квартиры. Пока бабушка их вытаскивала, Родион, как всегда, приподнял Ариадну к звонку, но она вывернулась из его рук.
Встала на цыпочки.
Потянулась.
И — позвонила.
Потому что, оказывается, она уже подросла.
Весенний, весенний, весенний день…
Воздух звенит капелью. От талых брызг летят солнечные искры. Шумные ручьи бегут вдоль тротуаров. Они рушатся вниз, в сточные решётки; падая, струи сворачиваются хрустальными жгутами, и на стенах домов играют отсветы.
Где-то открыли и моют окна, на них вспыхивают ослепительные зайчики, их солнечные сигналы подхватывают стёкла машин.
Близнецы Филя и Тиля сидят в коляске друг против друга.
Звон и стук из коляски несётся необыкновенный. Потому что в руках близнецов, в рукавичках, зажаты ложки. Братцы в восторге колотят ими по ксилофонам. Вертун Филя под музыку, сидя на подушке, прыгает, хохочет, норовит ударить ложкой ещё и по клавишам брата, а то и по лбу ему. А толстяк Тиля ударит разок по клавише и послушает. Опять ударит, опять послушает.
— Играй же, играй, толстяк! — торопит его мама. Сегодня она гуляет с малышами во дворе. Ариадна крутится рядом.
Ей нравится стук и звон, летящий из коляски. Нравится, что всё сегодня звучит, звенит. Воробьи купаются в лужах. Стряхивая с перьев капли, чирикают так громко, словно в их горлышках бьют крохотные звонкие бубны.
В промытом оттепелью воздухе ясно раздаются шаги, голоса, смех. На тёплом ветру скребутся и стучат друг о друга ветки с туго сжатыми почками, обещают, что скоро вспыхнут зелёным светом новорождённые листья. Нет! Ещё не скоро! Внутри водосточных труб грохочут обвалы. Это тает и рушится последний лёд. Снизу он вылетает, рассыпается осколками по асфальту. И падают, разбиваясь, подтаявшие сосульки: длинь-день-день!.. Их ледяные голоса поют Ариадне, что это ещё не настоящая весна, а предвесенний звонкий день.
Но разве могут петь сосульки и голые ветки? Разве могут петь безмолвные солнечные зайчики, и шелестящие шаги прохожих, и ветер? И молотки кровельщиков, бьющие по железу на крыше? Разве могут петь молчаливые стёкла, вспыхнувшие под солнцем?
Наверное, не могут. Но для Ариадны всё поёт сегодня.
А вдруг на улице слышно ещё лучше? Она выходит из ворот. Все звуки и солнечные сигналы города, проснувшегося от зимы, сливаются в такую радостную, многоголосую, такую сильную музыку! Она переполняет сердечко Ариадны и рвётся из него…
Ариадне невозможно больше молчать, ей нужно скорей поделиться со всеми этой радостью: музыкой, завладевшей ею. Может быть, это песня?
Она начинает петь во весь голос прямо тут, на улице, так громко, что бородатый мужчина говорит ей:
— Что ты, что ты, девочка! Горло простудишь!
Она замолкает. Совсем не из-за простуды, при чём тут простуда? Просто ей не удаётся одним своим голоском спеть разом всю музыку, которая звучит вокруг и в ней самой.
И вдруг Ариадна догадывается: её надо сыграть на рояле, ведь в нём столько голосов! Надо тронуть клавиши, и голоса сразу проснутся и зазвучат. И тогда сложится и зазвучит её музыка. Скорей.
— Девочка! Разве можно людей расталкивать? Куда ты несёшься сломя голову?!.
Она бежит по залитому солнцем тротуару, сворачивает в свой двор, в подъезд. Входная дверь захлопывается за нею с грохотом, Ариадна бежит вверх по лестнице…
Родион только что вернулся из школы и спешит к Ариадне, а она, оказывается, тут как тут, и он на бегу схватывает её в охапку.
— Некотуха! У меня такая новость!
Но она отчаянно рвётся из его рук.
— Да погоди, Некотуха! Слушай, что скажу. Дом рядом с нашей школой начали перестраивать, делают классы.
Но она словно ничего не слышит, вырывается и даже колотит его, чтоб отпустил. Он не замечает ударов.
— Знаешь, что там будет? Твоя «нулёвка»! — Родион ликует, что дарит Ариадне такую радостную важную новость.
Но Ариадна кричит:
— Не хоту! Не буду! Это не моя «нулёвка»!
И он отпускает её, растерянный.
