«Так, так. Посмотрим, что мы умеем», – мысленно улыбнулась Катя, когда он легонечко прижал ее к дверце машины и осторожно приблизил свои губы. Первый поцелуй был легким, как бы приглашающим. Катя дала понять, что не возражает против такого развития событий. Она обожала это ощущение новизны, когда человек думает о тебе только хорошее, и ты сама похожа на идеальный, без единой ошибки текст; ты еще ничего не сказала и не сделала, но тебя желают. Желают и любят не за что-то, а просто так, просто потому, что ты есть на свете – пока еще без недостатков и досадных изъянов. Потом все могло быть по-другому, но сейчас именно так, и никак иначе. Нет ни взаимных обязательств, нет недомолвок. И оттого так легко на душе, так все несложно и так ново.
Сильные жаркие губы вызывали во всем ее теле сладкую дрожь, испытываемую не так часто. Мальчики, с которыми она встречалась, всего лишь изображали из себя настоящих мужчин, а Иван (Катя, как и все женщины, прекрасно это чувствовала) БЫЛ настоящим мужчиной, знавшим, как вести себя с женщиной. Он не сомневался ни в одном своем жесте, не думал о том, как выглядит со стороны.
– У меня есть ключи от теткиной квартиры. Там никого нет, – прошептала она, отлично понимая, что молодой лейтенантик попался и теперь никуда не денется.
– А что скажешь маме? – засмеялся он.
– Я ужасная, неисправимая врунья. Скажу, что ночевала у подруги.
– Тогда, чтобы ты не чувствовала себя виноватой, я буду твоим… подругом.
– Ладно. В таком случае выпьем чаю, посплетничаем и – баиньки, – хитро согласилась она.
– Баиньки так баиньки, – кивнул он, понимая, что никаких «баинек» не будет.
Поговорить с прапорщиком Луциком оказалось не таким уж простым делом. То он уезжал старшим машины на хлебозавод, то отправлялся по каким-то еще хозяйственным поручениям. Прапорщик был неуловим, как ртуть. А поговорить с ним Ивану очень хотелось, потому что намеки, которые делал ротный замполит Ромашкин в отношении арестованных бойцов, были более чем тревожные.
– Крышка им обоим, вот что, – отвечал верткий Ромашкин, ухитрявшийся заниматься своими делами в служебное время, не оказываясь при этом в числе худших офицеров, неизменно упоминавшихся на собраниях. В казарме он появлялся только с утра, быстренько писал свои замполитовские бумажки, в темпе проводил занятия с солдатами, после чего исчезал в неизвестном направлении.
– По материалам расследования им припаяют от самого малого – «неподчинение» – до «нанесения легких телесных», – продолжал Ромашкин, не переставая что-то писать в толстой тетради быстрым ровным почерком.
– Ты читал их объяснительные?
– Иван, – поморщился Ромашкин, быстро взглянув на него своими чуть раскосыми татарскими глазами, – вряд ли их писульки что-то изменят. У нас до тебя одного «гоблина» посадили. Он трех молодых ночью хотел построить. Построил, разбив одному нос. Потом писал в своей объяснительной, что, мол, ни в чем не виноват, тот сам упал-отжался, и все в таком духе. А тут надавали по «фанере» заслуженному прапору – и ты хочешь, чтобы их расцеловали в лобик и отпустили с миром?
– А если они его действительно вообще не трогали?
– Слушай, ты как будто первый день в армии, – Ромашкин даже оставил свою писанину. – Ты что, солдатню нашу не знаешь? За этими скотами нужен глаз да глаз. Ты им делаешь доброе дело, а они тебе же и нагадят с верхушкой. Типичный пример. Был у нас такой боец Орлов. Приезжает посреди недели к нему брат. Боец просит: «Товарищ лейтенант, отпустите на час, пожалуйста. Все будет нормально, клянусь. Просто посидим у КПП, поговорим». Отпускаю. Час нету, два нету… Звонят из милиции: поймали в городе в нетрезвом виде. А потом стоит эта козлина перед тобой с перегаром за километр, и глазки у него такие же честные. «А что такое, – спрашивает. – Вы же сами меня отпустили…» Солдату верить в иных случаях никак нельзя, Иван. И ты отлично это знаешь. Чего ни коснись. Хоть службы, хоть каких-то чисто жизненных вопросов.
– Но нельзя всех под одну гребенку грести! – возразил Иван.
– Нельзя, – с готовностью согласился замполит. – Только они сами себя под эту гребенку гребут.
– А что говорят те, кто был с ними тем вечером?
– А что они могут говорить? Либо ничего не видели, либо подтверждают слова этих придурков, хотя тоже ничего толком знать не могли. Луцик же уперся на своих показаниях рогом. Лично я думаю, что он не стал бы этого делать, если бы это были не они.
– А мне кажется, Луцик врет. Срывает злость на солдатах за то, что когда-то они над ними посмеялись. А настоящего виновного мы не ищем.
– Возможно, это действительно жутко забавно, только смеяться последним будет все же Луцик, – покачал головой замполит. – Он хоть и гад, но солдатне этого оставлять так нельзя. На голову сядут.
После разговора с Ромашкиным Иван понял, что судьба парней решена. И решена с легкостью.
Выйдя из казармы, Иван встретил старшего прапорщика Дерковича, старшину роты.
