– Я вам всё сейчас объясню… – взволнованно сказала Эмма, продолжая рывками оглядываться. – Только прежде возьмите меня под руку и поцелуйте хотя бы в щёку.
– Боюсь, у меня не получится… – выдохнул Кирилл.
– Вы никогда не целовались?.. – почти нежно хихикнула Эмма.
– В таких обстоятельствах – да, не доводилось. Чтобы на автовокзале с незнакомой женщиной, которую по пятам преследует муж.
Она с какой-то потаённой, нарастающей чувственностью взволнованно вздохнула.
– Поцелуйте меня… – глухо вырвалось у Эммы. Чуть ли не с лёгким всхрапом.
Кирилл резко оглянулся налево, ещё резче – направо.
Всё та же кипучая вокзальная бестолковщина…
– Я вам заплачу… – вдруг отчётливо, почти уже весело проговорила Эмма.
– Что за хрень?! – чётко, веско отозвался Кирилл.
Эмма наклонилась к нему, и он словно бы вошёл в плотные слои её личностной атмосферы: нутряной, телесной, парфюмерной и ещё Бог знает какой. Требуемый поцелуй стал почти неизбежностью.
Эмма сама нечаянно предотвратила его.
– Я прошу вас… Вы что, облезете? Я такая некрасивая? Не поверю! А моему Толику это очень-очень надо. Ему время от времени необходимо видеть, как я целуюсь с другими мужчинами… Иначе у него всё из рук начинает валиться!
– Может быть ему к психиатру обратиться?.. – строго усмехнулся Кирилл.
– Он в десять раз здоровее вас! Из него жизнелюбие так и фонтанирует! – гордо вскрикнула Эмма. – А сейчас он так страдает, пока я тут вас уламываю! Он ждёт и очень волнуется. Мне его так жаль. Целуйте же! Не мучайте его!
– Мне весьма жаль вашего…
– Толика.
– Да, Толика. И вас немного. А себя я просто ненавижу-у-у… – густо, затяжно, как на флюорографической процедуре, вдохнул Кирилл.
Он брезгливо чмокнул Эмму в слащаво-пахучую прослойку тонального крема и ушёл, словно в никуда.
«А если она это всё понапридумала из робости?.. Если у неё такая манера знакомиться? С пунктиком?» – вдруг почти виновато подумал Кирилл и озадаченно обернулся.
Эмма нежно плакала, виновато обняв невысокого, но с виду очень шустрого молодого человека в камуфляжной куртке с надписью на спине «Охранное предприятие Вепрь».
Кирилл глуповато усмехнулся, как водитель, которого неожиданно тормознули явно подвыпившие сотрудники ГИБДД, но тотчас почему-то взяли под козырёк и отпустили с невнятными извинениями: «Проезжайте, гражданин, проезжайте! Счастливого пути».
И что-то как нашло на Кирилла. Он вдруг почувствовал, что отныне не может и часа обойтись без сайта с брачными объявлениями. Он как подсел на них. Как почувствовав это, его электронная почта теперь как бочка сельдями забита предложениями идти с ним под венец. Он бегло просматривал эти послания, словно искал именно своё, именно ему адресованное, настоящее. Так длилось, пока Кирилл машинально не обратил внимание на некую Ефросинию. Вернее, на её стиль интернетовского общения: она им резко выделялась среди остальных эротически безбашенных соискательниц своей загадочной смиренностью и в то же время деятельным упорством. Само собой, она тоже не преминула продемонстрировать Кириллу своё почти красивое неформатное лицо, чем-то напомнившее ему лик Февронии с родительской иконы средневековых святых князя и княгини Муромских: узкое худощавое лицо с аккуратным подбородком, напряжённые маленькие бледные губы, и очень идущий ей римский нос с выпуклой спинкой, выдающий женщину умную и независимую.
День ото дня Ефросинья методично делилась с Кириллом своими радостными открытиями в области древнегреческой философии. Сейчас она была в стадии восторженного постижения идей Анаксагора из Клазомен. Но не забывала эта нетрадиционно красивая девушка и ранее усвоенные изящные подробности из учений Эпикура, Спинозы и Канта, особенно по части его двух самых волнующих антиномий относительно случайности существования Вселенной и непознаваемой сложности самых простых истин и явлений.
Поначалу Кирилл достаточно сдержанно, почти сурово, менторски отвечал такой разумной и интеллектуально-вдохновенной Ефросинье, но день за днём так вдруг увлёкся их перепиской, так вдруг воспрянул, что стал чуть ли не на цыпочках бережно походить к компьютеру, чтобы ответить ей или чем-то новеньким поделиться.
Одним словом, раззадорился человек. Особенно вдохновенно схлестнулись они с Ефросиньей по части крушения философии Анаксогора на почве утверждения, что Солнце не есть Бог, как всеми древними греками тогда было признано, а по сути своей обыкновенная «огненная масса или, точнее, огненный жернов». В итоге за такие безбожные рассуждения «нечестивец и вольнодумец» Анаксагор в 428 году до нашей эры был на раз-два приговорён афинянами к смертной казни. По обвинению то ли Клеона, вождя демократов, которые по тогдашнему обозначались словом «демагоги», то ли Фукидида, вождя аристократической партии. Ефросинья где-то изыскала, будто в итоге Перикл, первый стратег и правитель Афин, так-таки заступился за своего друга и бывшего учителя.
В общем, у Кирилла с Ефросиньей настоящее пламя возгорелось как из искры на почве этой солнечно-уголовной темы.
И он назначил ей встречу. Именно встречу, а не свидание.
