Он и не ожидал, что это их испугает. Но когда бахнул в потолок, и это тоже не подействовало, стало страшно. Если через минуту они не будут в машине, подтянется вся толпа, и тогда… их искромсают, порвут в клочья, как милиционера и эту Карамышеву.
– Стреляю на поражение! – трясущимися губами предупредил он топающего прямо на него парня.
Рубашка психа была заляпана кровью. И что-то непонятное и страшное присохло к его подбородку и скуле. Оно будто подтолкнуло палец Глеба на спусковом крючке.
Он выстрелил с трех шагов, в упор. Нельзя было не попасть, и он видел, что попал. Хорошо, метко, как раз туда, где у человека должно быть сердце. Парень пошатнулся, взмахнул руками, готовясь опрокинуться, упасть навзничь. Но не упал, удержал равновесие. Покосился на возникшую в рубашке дыру и двинулся дальше. У Глеба челюсть отвисла. Да что же это делается?!
– В голову! В голову стреляй! – крикнул в ухо Колян.
Глеб закивал. Конечно, как он сам не сообразил! Сразу же вспомнилась девчонка с разбрызганными по стене мозгами и остальные, расстрелянные в правлении. Расстрелянные в голову!
Он поднял пистолет выше, нажал… Вместо грохота раздался металлический щелчок. Магазин «макарова» был пуст.
Ноги Глеба стали ватными. Но тут Колян дернулся, оборачиваясь к Шурику:
– Че ты стоишь?! Стреляй!
Шурик послушно вскинул ствол автомата… И тут же растерянно прошептал:
– А он не стреляет. Патронов, наверное, нету…
На миг Глебом овладело отчаяние. Все, трындец… Крикнул в последней надежде, отступая от тянущих руки психов:
– Ты с предохранителя снял?! Там, сбоку, над спусковым крючком!
Шурик посмотрел на автомат, подергал что-то… И тот вдруг вздрогнул, будто ожил. Та-та-дах!!! Со стен посыпалась штукатурка, одного из психов развернуло в сторону…
– Короткими, по головам! – радостно заорал Колян. – Мочи их, гадов!
И Шурик начал мочить. Сперва испуганно, а затем – радостно и ожесточенно, выплескивая весь свой сегодняшний страх. Та-дах! Та-дах! Психи посыпались на пол, как деревянные чурки.
– В машину! Быстро! – крикнул ему Глеб и поспешил к свободному уже выходу.
Они запихали Коляна на заднее сиденье, Шурик дал еще одну очередь по подступающим психам, запрыгнул следом, и Глеб рванул с места, не дожидаясь, пока захлопнется задняя дверь. Врезался в какую-то деваху с растрепанными, свисающими на лицо волосами. Та не вскрикнула, не попыталась увернуться, лишь хрустнула под колесами, заставив машину подпрыгнуть.
– Стойте! – закричал из-за спины Шурик. – Я очки уронил! Из машины выпали!
Глеб только отмахнулся. Какие там очки! «Уазик» на всей скорости мчал из спятившего поселка.
Аня пробежала метров сто. И остановилась. Вот дура, документы же в рюкзаке остались! Кто ж ее без документов в поезд пустит! Развернулась, рванула назад.
Рюкзак лежал в углу «детской», там, где она его оставила. Но Эдика на месте не оказалось. Аня сначала испугалась, потом обрадовалась. Значит, он очнулся, ему стало лучше? Тогда они вдвоем отсюда сбегут. Она крикнула:
– Эдя, ты где?
Никто не ответил. Аня прислушалась. Тишина. Куда он мог деться? А, понятно, в уборную пошел!
Она выскочила из дому, обежала вокруг, – к деревянному строеньицу, стоящему на полпути к оврагу.
– Эдя, ты там?
И вновь никто не отвечает. Да и не мог он там быть – дверь уборной закрыта на завертку снаружи. Аня постояла, раздумывая, куда мог запропаститься товарищ, пошла назад в дом.
Когда проходила мимо дверей кухни, заметила краем глаза движение. А, вон он где!
– Эдя!
Нет, в кухне был не Эдя. На полу копошился «убитый» псих. Пытался встать на четвереньки, но не очень-то у него получалось. Голова тряслась, ноги и руки то и дело разъезжались, отказываясь подчиняться. Но он упрямо дергался снова и снова. Больше всего это походило на заводной автомобильчик – когда тот упрется в стену, и сколько его ни отталкивай назад, будет биться и биться носом. Пока завод не закончится.
Аня смотрела на эти потуги и не знала, что предпринять. Попытаться помочь? Или добить, чтобы не мучился? Она уже смирилась, что ее посадят в тюрьму, – так чего уж? Эх, жалко, сковородку возле дороги бросила, а то бы…
Додумать она не успела – что-то больно ужалило в спину. Пчела, как три года назад, когда она еще училась в десятом классе? В этот раз укусило ниже, не под лопатку, а где-то посередине спины. И жало у этой пчелы было куда как длиннее, – огнем все внутренности прожгло, и майка на животе почему-то дернулась, прорвалась.
Аня уставилась на треугольник, высунувшийся из прорехи. Это не могло быть жалом. И светло-алый ситец вокруг него начал темнеть…
Внутри опять дернулось, треугольник увеличился. Теперь Аня догадалось, что это такое. Острие разделочного ножа.
Нож задергался вперед-назад, лезвие поползло вниз, разрезая майку. И ее, Аню, разрезая. Она всхлипнула, понимая, что до станции ей уже не добраться…
