Тамбур. Набираю стандартный код. Он един для всех станций – зачем, а главное, от кого придумывать замысловатые шифры? Шесть нолей и единица. Пронзительно пищит электромагнитный замок, дверь распахивается.
Ну, вот я и на месте.
Внутренняя дверь открывается с характерным чмоканьем селикогерметизатора. Машинально смотрю на строчку анализатора атмосферы, выведенную на внутреннюю поверхность визора – воздух пригоден для дыхания. Это важно, а то всякое бывает. Однажды, например, на счастливой Семерке сработала аварийная «супернадежная» система пожаротушения – и девять человек задохнулись от газа.
Отстегиваю шлем, оглядываюсь – и сердце сжимается от дурного предчувствия.
Наверное, подобное чувство испытывал капитан Дэвид Рид Морхауз и матросы с «Деи Грация», когда поднялись на борт злосчастной «Марии Целесты».
Научно-штабной модуль Двенадцатой сияет огнями. Горят даже две настольные лампы и свет в уборной. Работают компьютеры и рация, включен телевизор – он показывает «белый шум».
Дверь в лабораторию открыта настежь, за нею виден спектрограф и электронный микроскоп – оба включенные.
И ни души.
Собственно, я это понял, едва переступив порог модуля. Присутствие человека ощущается сразу, шестым чувством, если хотите. В данном случае это самое чувство молчит.
– Эй! – кричу на всякий случай, для очистки совести. – Здесь инспектор Службы чрезвычайных ситуаций Комитета по освоению Йохан Миккели! Отзовитесь!
Тишина, нарушаемая лишь шуршанием телевизора и доносящимся сквозь стены воем ветра. Со стены, с голографического календаря, мне весело улыбается озорной кролик, символ прошлого года.
Все, инспектор, игры закончились, началась твоя работа. Действуй.
И я начинаю действовать. Быстрый осмотр всех помещений не дает никаких результатов – модуль пуст. Судя по некоторым оставленным предметам – электрочайнику с водой, печенью в вазочке, – люди покидали его, намереваясь вернуться, но вот когда это произошло?
На столе лежит включенный букридер. Я смотрю на экран – открыта сорок седьмая страница файлокниги какой-то Anna Matveeva «Pereval Diatlova» на русском или болгарском языке, я все время путаю их кириллицу. Букридер читал, судя по всему, Римчев. Как долго гаджет пребывает во включенном состоянии? Букридеры, подобные этому – с экранами на «электронных чернилах» e-ink, – не разряжаются неделями.
Пытаюсь по спикофону вызвать жилой модуль и склад – тишина. Сажусь к рации, вбиваю позывные нашего центра связи – нужно доложиться о прибытии и первых результатах, но эфир забит помехами так же плотно, как воздух над станцией снегом.
Надо идти в жилой модуль, потом осматривать склад. Придется пристегнуться к скобе у тамбура. Тонкий фал из кевлара не даст мне заблудиться в снегу.
Перед выходом делаю пометку на доске для записей, висящей у двери – ставлю дату и фамилию. До меня на доске никаких записей не было, что странно…
По загадочному стечению обстоятельств, которое русские именуют «закон подлости» (спасибо, шеф!), метель стихает через несколько часов после того, как улетел коптер. Связи по-прежнему нет.
Обследование жилого модуля и склада не дало никаких результатов. Складывается впечатление, что персонал станции был эвакуирован инопланетянами, причем по согласию ученых. Они заправили кровати, утилизировали мусор, сложили вещи – и погрузились на летающие блюдце.
Или ушли.
Но куда?
Вот уже три часа кряду копаюсь в компьютерной сети станции. Ничего необычного, все штатно – рабочие программы, записи об исследованиях и экспериментах, файлы отчетов, личные файлы (по большей части фотографии родных и близких), фильмы, музыка…
Муляж. Это слово всплывает из подсознания и маячит передо мною, словно воздушный шарик. Все здесь – и эта образцово-показательная станция, и четверо геологов, и заправленные постели, и букридер – словно бы один большой муляж, ширма, за которой скрывается какая-то зловещая тайна.
Сюда нужно не одинокого инспектора из СЧС, а полнокомплектную бригаду следователей из службы безопасности Комитета.
Связь, мне нужна связь! По сути, вся наша цивилизация сегодня – это каналы обмена информацией и линии связи. Без коммуникации мы – ничто…
Так, отставить рефлексию. Метель стихла, закончится когда-нибудь и магнитная буря. У меня есть время, и я должен, обязан разобраться, что произошло на станции под номером Двенадцать.
Возвращаюсь к компьютеру. Пытаюсь понять, над чем трудилась четверка геологов в последнее время. В файлах отчетов бросается в глаза слово «трещина»: «повторных спуск в трещину», «необходимость нового спуска в трещину», и даже «пора вновь посетить трещину».
Трещина – это один из разломов Герхарда – Дубинина, тот самый второй. Фактически – щель во льду шириной несколько десятков метров и глубиной четыре с лишним километра. В ней оборудована система спуска и подъема, нечто вроде свободно висящего лифта на тросах.
