– Разыгрываешь ты меня, Савва Кондратьич, – отмахнулся Алексей. Хоть и работников видел своими глазами, близко, как никогда, не отваживался глядеть на других мертвецов, хоть и стояла перед глазами темная гниль на руке председателя, а все цеплялся разум за соломинку, не желал верить. – Не может того быть, бесовщина какая-то. Ты же советский человек, атеист, председатель, а городишь… чушь несусветную. Не хочешь мне говорить, какие эксперименты нынче в Знаменском идут, не говори. Но и не путай. Скажи, мол, не твоего ума дело, товарищ зоотехник. Твое дело коровы, лошади, свиньи, козы… куры, наконец. А работников не трогай. Я пойму и вопросов задавать не буду. Но бабкины сказки мне рассказывать не надо. Чай не два-по-третьему.
Председатель сокрушенно покачал головой.
– Не сказки это, – спокойно перебил он возмущенную речь Алексея, – Говорю тебе все как есть. И, будет оказия, покажу все без утайки. Но ты одну вещь усвой, Алексей Степаныч, у кого-то в других краях родные в земле лежат, а у нас в землю идут, только когда уж в поле идти не могут, когда истлеют до последнего предела. Потому и люди у нас другие, хоть на первый взгляд и не видать. У нас, в Знаменском, каждый день бок о бок со смертью человек в поле идет. И знает, что, когда настанет смертный час, провожу я его в работники, чтобы мог и после кончины стране и деревне родной послужить. Останешься у нас, и ты сможешь, когда время придет.
Последние слова Савва Кондратьевич проговорил с гордостью, почти хвастаясь. Жаркову стало не по себе. Но он не подал виду. Рассказ председателя был неубедителен, зато убедительны были цифры, документы, планы и сметы, над которыми зоотехник и все правление колхоза просидели до утра. Молодой задор взял верх, и Алексей, удивительно быстро привыкнув к дополнительным столбцам в расчетах, к полуночи уже излагал новому начальству, что нового и полезного можно сделать колхозу для себя и страны, если использовать резервы мертвяков не только на полевых работах, но в животноводческом секторе.
К бабе Дуне он вернулся под утро, возбужденный и взбудораженный перспективами. Под ноги в прихожей сунулся Чуберлен, но Жарков, не глядя, подхватил поросенка, сунул в коробку и прошел в комнату, стараясь не разбудить хозяйку.
Она поднялась сама, едва он лег, зашумела на кухне. Алексей лежал поверх застеленной кровати и думал о том, как много можно сделать, имея в руках такие ресурсы, какие есть здесь, в Знаменском. Потом, совсем некстати, всплыло перед глазами красивое равнодушной личико мертвой Вари, коричневая полоса от веревки на ее горле. И светлые капли воды на седине Василича.
С тем Алексей уснул. Снились мертвые, что, перешептываясь, смотрели на него из-за занавесок. Снилась чемпионка Советка, что склевывала цифры из Алексеевых расчетов. Жарков смахнул курицу со стола и проснулся. Чуберлен, видно, забравшийся к нему на постель, шарахнулся в ноги зоотехника.
Алексей понял, что проспал лишку, торопливо оделся и отправился в сельсовет. Потом был в коровнике, но угрюмый Василич словно не заметил нового товарища. А Жарков не стал набиваться. К полудню Алексей был поглощен осмотром ремонтных свинок. Он уже обошел основное поголовье. Оценил хряков. Застал на рабочем месте бабу Дуню и позволил себе потратить пять минут на восхищенное воркование хозяйки над своими свиньями. Подопечные у бабы Дуни были и вправду внушительные, громадные, сытые, сонные, они бродили как грозовые тучи, время от времени выговаривая что-то друг другу громовым басовитым похрюкиванием.
– Вот и Чуберлен наш таким вырастет, – объявила Евдокия Марковна, гордо подняв курносый нос. – Я хорошего хряка сразу после опороса в помете узнаю.
Жарков согласился. Кто-то из свинарок хихикнул рядом. История погони нового зоотехника за поросенком облетела колхоз со скоростью света. И Алексею ничего не оставалось, как улыбаться в ответ на шутки и подначки, благо в свинарнике, как и в коровнике, работали в основном бабы. И шутки их были добродушными и отличались скорее кокетством, чем лукавством.
– Прыткого всегда сразу видно, – поддела другая свинарка.
– Твой прыткий язык да в доброе бы дело, – вступилась за зоотехника баба Дуня. Алексей хотел вмешаться, но не успел.
– Беда, беда, – заголосил кто-то за сараями. – Василич Гришуню вилами убил!
– Как убил? – присела на край загона баба Дуня. – Василич?
Все, до кого долетела черная птица вести, побросали дела и, путаясь в подолах, бросились к вестнице, доярке Катьке Пашариной. Та, раскрасневшись от бега и важности, рассказала, сверкая глазами, как пришел Гришуня в коровник и Василича донимал, чтоб тот к Варьке не ходил, потому что Савва бранится.
– Варьку, говорит, дед, ты же не вернешь, зачем воду мутишь, – трещала Катька. – Она сама виновата, что в петлю полезла. И про тебя не вспомнила, когда удавиться решила. Вот и пусть ходит в работниках, пока держится. Все там будем, говорит.
Катька задохнулась, закашлялась. Кто-то подал ей ковшик воды, вестница плеснула на лицо, пригубила. И, переведя дух, продолжила:
