Отправиться на поиски Дьявола – что еще остается, если потерял самое дорогое в жизни? История в средневековых декорациях захватывает словно атмосферный фильм. Преступник, убийца или праведник? Герой не оценивает себя – он лишь упрямо идет, пока есть силы идти.
Мой спутник прислонился щекой к стволу раскидистого дуба, под которым оба мы пережидали дождь, и долго глядел на замок, выраставший из вершины холма. Городок у подножия этой твердыни был совсем скрыт туманом, и только башни с узкими бойницами и частые зубцы стен высились над молочно-белой округой словно поднимались они из облаков.
Человек, с которым вот уже несколько дней я делил все невзгоды путешествия, совершаемого по осенним дорогам под пронизывающим ветром, я знал едва-едва, но много слышал об этом искуснейшем певце, принять которого почел бы за честь любой сеньор. То был сочинитель самых великолепных сирвент, знаток темного стиля, не раз получивший награды на состязаниях певцов. Многие дамы рады были бы иметь такого вассала, только он ни от одной не просил поцелуя, и никто не слыхал, чтобы канцона или альба слетали с этих уст, чаще сомкнутых, чем изрекающих любезности, что так необычно для странствующего трубадура. За несколько дней нашего знакомства я так привык к его молчанию, что даже вздрогнул, услышав звук его сильного голоса, чрезвычайно приятного своим низким тембром.
– Взгляните туда, – произнес он, простирая руку к замку, – на ладонь его и на рукав дорожного платья из грубого сукна падали крупные капли. – Вы знаете историю сего знаменитого замка?
Я отвечал, что нет, хотя, признаться, слыхал множество разных историй, но об этих краях мне известно мало.
– Вот такой же туман покрывал землю вокруг этого холма, когда много лет назад барон Асбар фон Баренхафт прощался здесь со своей возлюбленной госпожой Алейсейн. Тяжело им было думать о расставании, ведь барон отправлялся в крестовый поход и вверял судьбу свою в руки Господа на этом опасном и трудном пути. В тот день в последний раз перед долгой разлукой он мог поцеловать белые нежные пальцы госпожи Алейсейн и насладиться красотой любимых глаз. Перед ним в глубокой скорби стояло создание, прекраснее которого не было на свете. Гордость боролась в ней с любовью, и в темно-зеленых глазах ее дрожали слезы, но упасть на щеки, которые нежностью своей могли сравниться с тончайшим китайским шелком, а румянцем с самой свежей зарей госпожа Алейсейн им не позволила. Долго стояли они рука в руке, и не было таких слов, какие сгладили бы горечь влюбленных в эту минуту. Они молчали, как и теперь сумерки сгущались над замком.
Он прервался, отошел к своему коню. Мне показалось, что глубокая печаль сдавила ему горло, и он не может продолжать рассказ. Но немного погодя он сказал:
– Дождь кончился, мы можем развести огонь, если найдем немного сухого хвороста. Темнеет.
Так мы и сделали. Когда скромная трапеза наша была готова, и мы, вознеся молитву, приступили к ней, я ожидал продолжения рассказа.
Мой спутник потеплее укрывшись плащом, продолжал:
– Наконец последний долгий взгляд завершил этот тягостный для обоих час. Рыцарь вышел во двор, где ему подвели коня, а его дама стояла у окна провожают глазами стройную и могучую фигуру своего паладина, и сердце ее разрывалась от страха и печали. В тихой грусти провела госпожа Алейсейн остаток вечера…
Последние слова были произнесены рассказчиком почти шепотом. Затем он совсем смолк и прислушался. За моей спиной в темноте хрустнула ветка, раздался легкий шорох, и несколько крупных капель, собравшихся на листьях после недавнего дождя, упали на землю.
– Кто здесь? – громко спросил Ааскафер, поднимаю горящую головню и шагнул зарослям, откуда раздавались эти звуки.
Ему навстречу двинулась человеческая фигура. Незнакомец был, видимо, как и я семинаристом.
– Здравствуйте, добрые христиане, – сказал он, приветствуя нас. – Позвольте мне обогреться немного у вашего костра. Я нищий студент, и никому не могу причинить вреда. В котомке моей осталось немного хлеба и сыра, которыми я охотно угощу вас.
– Не ты, а мы должны поделиться с тобой, ибо наши припасы побогаче, – ответил я семинаристу, к которому почувствовал уже симпатию и сострадание, так как он промок, к тому же шел пешком, и поддержкой ему в борьбе с усталостью служил лишь посох. Спутник мой не стал возражать против того, чтобы я пригласил незнакомца к огню погреться и послушать отужинать с нами. Кивком головы выразил он мне свое согласие и по моей просьбе продолжил прерванный рассказ.
– В печали провела госпожа Алейсейн вечер, и душа ее все рвалась вслед за рыцарем, и не раз пожалела она о том, что не отправилась вместе с ним в Святую Землю.
И вот настал день, когда большой отряд во главе с Готфридом Бульонским прибыл к морю в Марсель. Теперь им предстояло сесть на корабль, чтобы плыть в Палестину.
