— Может, за себя боишься?.. — в голубых глазах мелькнула усмешка. Сережа рассердился и, свернув с дороги, прыгнул через канаву. Он плохо рассчитал, завяз чуть не до колен в застоявшемся ржавом иле, выпачкал сапоги и брюки. Элина отошла несколько шагов и легко перепрыгнула канаву.
Они петляли по болоту, как зайцы, прыгали с кочки на кочку, переходили по жердочкам топкие места и пробирались сквозь чащу ивняка, переплетенного хмелем.
Теперь только взобраться на гору. Ух, какая круча у Старого Абанера!.. Ноги увязали в песке, сухие комки с шумом катились вниз. На половине горы Сережа поскользнулся, но ухватился за ветку вереска и кое-как взобрался на выступ. Оглянувшись, он увидел, как ноги Элины топчутся на месте, а сама она медленно сползает вместе с песком. Он схватил ее за руку и вытащил на выступ. А немного погодя, они, красные, вспотевшие, выбрались на гору и, смеясь, стали очищать сапоги от грязи и снимать друг с друга репейники. Сейчас Сереже было неловко от того, что он задумал испытывать Элину. Никакая она не неженка. Это Аксенок выдумал!.. А ведь косынка и сапоги к ней больше идут, чем берет и туфли.
— Устала? — виновато спросил он.
— Нет.
Дом исполнителя сельского Совета оказался запертым. Сережа с Элиной постояли у крыльца, обошли двор, заглянули в огород — хозяев не было. За воротами мальчишки с криком и гиканьем били мяч, но они не знали, куда ушли хозяева, а глухая бабка в соседнем дворе махнула рукой и прошамкала: «Идите с богом, миленькие!»
— Что же делать? — задумался Сережа и сел у ворот на скамейку.
— Подождем, — сказала Элина и тоже села.
Тут из переулка вышла худощавая женщина, одетая в мужской полушубок, с хворостиной в руках и подозрительно поглядела на незнакомых.
— Не моего ли Гурьяна разыскиваете? Поди, насчет собрания? Больной он, не скликал никого.
— Не скликал? — встревожился Сережа.
Женщина сердито распахнула калитку.
— Проходите, если пришли!..
Сережа с Элиной вошли в низкую, чисто прибранную избу. Хозяйка опустилась на лавку и вдруг заплакала.
— Ой, лишенько! Замучилась я с ним! Палкой его болезню лечить! Пьяный он в пологу лежит.
По исхудалым, обветренным щекам катились слезы. Она вытирала их уголком вылинявшего платка и приговаривала:
— Бутринский лавочник напоил. Выманил по дешевке овес. Навязался, проклятый, завсе у нас останавливается.
При словах «бугринский лавочник» Сережа насторожился. Значит, Женькин отец и в Абанер по торговым делам ездит.
Наплакавшись, хозяйка немного успокоилась, грустные глаза подобрели.
— Что с вами делать, ребятушки? Я бы сама сходку собрала, да корова с поля не пришла. Не найти — озимь потравит. А может, вы сами не погнушаетесь? Я вам по палочке дам под окошки стучать.
— Соберем! — обрадовался Сережа. Как это он сразу не догадался.
— Пошли! — подхватила Элина.
Женщина проводила их за ворота, наказала стучать посильнее в первом доме за углом к старому Федору Кузьмичу, а во дворе за овражком поберечься злой собаки.
— Да шибче стучите. Дай-ка палочку, касатка. Ты вот как стучи… Силантий Иванович! На собранию. Товарищи со школьного городка пришли.
Первым пришел смешливый мужик с лукавыми глазами, в заплатанном армяке и зачастил с порога волжской скороговоркой:
— Здорово ночевали, хозяева! С праздником вас, со Христовым днем, Василиса Никитична!
— Какой Христов день? — удивилась хозяйка.
— Кто бражничает, у того и праздничек. Гурьян-то у тебя разговелся. А маломощному мужичку хватило бы на цигарку табачку. Закурим, Василиса Никитична?
— Ну тебя, Корнеич! Наговоришь с три короба!
Вошел лавочник Захар Минаевич, не спеша разделся, степенно расчесал бороду и сел в передний угол под божницу.
— Э, да тут Ильи Порфирьевича сын! Наше вам почтение! Значится, в папашку пошел? Мужиков уму-разуму учить!
Он одобрительно крякал, на все лады расхваливал бугринского учителя и Сережу.
— Моего сына дружок. Первеющий ученик, золотая голова! Вместе они, стало быть, науку двигают.
Захар Минаевич подсел к Сереже и тихо заговорил под ухо:
— Просьбишка у меня к тебе. Женьку моего по ученью подгони. По-соседски. Уж я за деньгами не постою, отблагодарю. Так, что ли?
Сережа брезгливо отодвинулся. Чтобы как-нибудь отделаться от разговора, он развязал папку с конспектом и не поверил глазам. Вместо доклада в папке лежала измазанная Валькина тетрадь по тригонометрии… Валька ночью перепутал тетради! Сереже показалось, он провалился в пропасть.
Точно в бреду, он перекладывал листочки. Собрание сорвать нельзя. Ни под каким видом. Сбегать в городок за докладом? Поздно. Дверь поминутно хлопала, вошедшие здоровались, рассаживались на лавках. Корнеич сыпал прибаутки, и возле порога не умолкал веселый смех.
«Если бы хоть план был! — терзался Сережа. — Тогда бы… А ведь еще можно составить план!»
В Валькиной тетради оставалось несколько чистых листков. Сережа вынул карандаш и стал делать наброски. «Не торопись, не торопись», — уговаривал он сам себя.
К счастью, народ собирался не быстро. Сережа успел не только составить план, но и переписать набело. Он немного успокоился и шепнул Элине:
