Когда Марина была маленькой, Петрович приходил к ним каждую субботу, и всякий раз она ждала этого дня, как ждут дня рождения или Нового года. «Дядя Юра пришел!» — кричала Марина и бежала в коридор, чтобы встретить его первой. Когда ей было десять лет, Петровича назначили директором — и Марина им гордилась. Три года назад Петрович женился и теперь приходил реже. Его жена, тетя Люся, Марине сразу не понравилась.
Тетя Люся, пышная брюнетка, пахнущая французскими духами и громкая, как сто барабанов, работала в художественном салоне и много говорила о картинах. Марина любила картины, но от этих разговоров у нее болела голова и она хотела спать.
С годами Марина стала замечать, что с появлением в их доме Петровича она вдруг теряется и страшно глупеет. Наверное, в его глазах она выглядела смешной — так ей казалось. Когда он приходил, ей хотелось умереть — только бы он не видел, какая она дура. Что касается Петровича, его сердце переполняла нежность: своих детей у него не было, и его привязанность к Марине, которую он знал с первых дней ее жизни, доходила до страсти. Он целовал ее при встрече, дарил ей подарки и обращался с ней, как с маленькой, то есть любил. Но как раз это было хуже всего. «Я уже не ребенок, — хотела сказать она. — Я тебя люблю!» Но вместо этого она говорила: «Здрасти, дядя Юра. Как дела, дядя Юра?» И улыбалась. И краснела.
— А сейчас? — спросила Юля.
— Что сейчас?
— Сейчас ты его любишь?
— Не знаю, — сказала Марина и, подумав, добавила: — Иногда.
— Это как?
— Когда вижу — люблю. И потом еще три дня люблю. И еще неделю. Но это быстро проходит. А лотом снова вижу — и снова люблю.
— А говорила…
— Теперь это все равно.
— Почему?
— Я же говорю: это папин друг.
— Разве вы не будете встречаться?
— С папой? Наверное, будем.
— Ну вот, придешь к нему — и увидитесь.
— Приду куда? — спросила Марина. — К Кошке домой?
— Да, неприятно, — согласилась Юля.
Они вошли в подъезд и вместе поднялись на второй этаж. Марина вызвала лифт.
— Даже не могу себе представить, — грустно сказала она, — приду домой, а его там нет.
У нее был потерянный и несчастный вид. Марина развела руками, как тот старик у телефонной будки, и тихо сказала:
— Нет.
Юля молчала. Она не могла ей помочь. Никак.
— Нет папы, — сказала Марина.
И заплакала.
Мама так часто плакала, что оставаться дома было невозможно. Генриетта Амаровна тоже плакала и говорила:
— Так я и знала. Так и знала! Как в воду глядела! Марина позвонила Юле.
— Сегодня идем на американские горки, — сказала та.
— Зачем? — не поняла Марина.
— Помогает, — объяснила Юля. — Адреналин!
Смысл этого загадочного слова был Марине не вполне ясен, но она поняла главное: это помогает. — Глупо, — сказала мама: — Это самоубийство.
— Мама, пожалуйста. Не тут же сидеть: бабушка плачет, ты плачешь. А этот халат? А тапочки? Так же можно с ума сойти!
— А деньги? — грустно сказала Елена Викторовна. — У меня сотрудница, Мария Сергеевна, дочку замуж выдает: мы собрали, кто сколько мог. В долг, конечно. А до получки еще десять дней.
Елена Викторовна вышла в коридор и достала из сумочки кошелек. Но Марина ее остановила: — Не надо. У меня есть.
— Есть?
— Папа дал.
Елена Викторовна подняла на Марину грустные заплаканные глаза.
— Раньше, — объяснила Марина. — Ну, я пойду?
— Иди.
— Мам, — сказала Марина, когда она была уже на лестнице. — Знаешь, как я тебя люблю?
— Как? — улыбнулась Елена Викторовна.
— Больше всего на свете!
Начинать нужно с малого. Самые маленькие американские горки были на ВДНХ — и они отправились туда.
Была суббота, но утром народа в парке оказалось немного.
— Может, лучше на колесе? — осторожно спросила Марина. — Вон оно какое огромное. Разве не страшно?
— Страшно, — деловито сказала Юля, — но не так. Горки — лучше.
Вот так же, наверное, говорил Александр Иванович, совершая утренний обход: «А почему норваск не принимаем? И что за упрямый народ! Надо норваск принимать. А витамины тут ни при чем. Как дети, честное слово».
— Негр, — сказала Марина.
— Что негр? — не поняла Юля.
— Там негр работает. Вон он, у входа.
— И что?
— Не знаю. Плохая примета.
— Во-первых, — сказала Юля и по крутила пальцем у виска, — такой приметы нет. А во— вторых, Я бы, тебе не советовала называть его негром, потому что он как представитель афро-негроидной расы может обидеться. Марина, это мавр!
И как только Юля запоминает все эти слова. Однажды, пересказывая Кахоберу Ивановичу параграф из учебника, Марина пыталась вспомнить слово «абориген» — и не смогла.
— Марина, это мавр! — сказала Юля. — И он красив как Бог.
— Эй! — Марина толкнула ее в бок. — А Коля?
— Вместо того чтобы сеять вражду между дружественными народами, — тихо сказала Юля, — подумай о подруге. Потому что я тоже боюсь.
Миновав ряд заграждений, они оказались за высокой оградой.
— Юля! Я боюсь.
Табличка, прикрученная проволокой к металлической решетке, гласила: «Билеты возврату не подлежат!»
— Я не хочу! — И, как зверь, за которым захлопнулась дверца клетки, Марина бросилась к выходу, но, если ты уже проходишь через турникет, вернуться назад нельзя.
