Хотелось кричать, да ни к чему это уже. Я постоянно кричала, когда мне было больно, надеялась, что судьба, Бог… Да что угодно (кто угодно) услышит меня, сжалится, все исправит или не допустит вновь, вознаградит силой. Но в результате – только сорванный голос и жалкий вид. Теперь я мучилась в тишине. Я ходила, точно пьяная, шатаясь от стены к стене, смотрела в окно. Я была сосудом, наполненным страданием. Не ощущала свое тело. Я была вне тела. Я бродила в лабиринте своей душераздирающей скорби, отчаянно искала выход, но всякий раз загоняла себя в тупик.
Когда я доходила до пика отчаяния, когда стены в моей комнате становились немыми судьями, наблюдающими за мной, осуждающими меня, наказывая меня, сдавливая воздух, замыкая пространство, задерживая все мои токсичные мысли в себе, – я сбегала в спортзал. Упражнялась до утра, даже засыпала там. Просто лечь спать без ночной тренировки мне не удавалось, поэтому я добивалась такого состояния, когда мое тело просто грохнется на пол и замрет на несколько жалких часов до рассвета. Мини-кома, мини-смерть.
Мозг отключался, работало только тело. Сросшиеся кости ненавидели меня за то, что я творила с ними. Я их не жалела. Отрабатывала удары, с каждым разом у меня получалось все четче и четче. Постепенно ярость и ненасытное желание выместить ее на чем-то или на ком-то вытеснили скорбь. Я забылась. Вначале пытала себя ментально, теперь физически. Если не испытываешь любви и жалости к себе, значит, так же относишься и к остальным. Я хотела отстраниться от всего людского. Хотела стать роботом, машиной, запрограммированной Лестером. Хотела.
Но получилось ли у меня? Отнюдь. Воспоминания о Стиве паразитировали во мне. Ненадолго отвлеклась – вспомнила о нем. Впадины над ключицами, свет туда не проникал. Мне нравилось скользить пальцами по его шее, забрести в его впадины, нежно провести контур по ключицам, дойти до стальной груди, остановиться, почувствовать дикое желание продолжить, но я любила дразнить себя и его, выжидала немного и снова пускалась в путешествие по его телу, вниз.
– Когда-нибудь я потренируюсь в одиночестве, а? – сказал Брайс.
Я не хотела с ним разговаривать. Устало вытерла пот со лба, пошла к выходу. Брайс меня остановил.
– Покажи руки.
Они все были в крови, кожа буквально стерлась, раны уже не заживали.
– Нельзя так. Все должно быть в меру, понимаешь?
Я молчала. Мне было немного неловко, будто я провинилась. Брайс, огромная скала с мудрым, тяжелым взглядом, посмотрел мне в глаза.
– Его уже не вернешь, Глория. Нам на службе говорили: «Поймали пулю? Палку в зубы, вытащили ее, спирт в рану, спирт в себя, перевязали и пошли дальше. Чем быстрее привыкнете к боли, тем быстрее она от вас отстанет». Знаешь, что ты сейчас делаешь? Расковыриваешь рану от пули. Прекращай.
– Хорошо, Брайс.
Мне так хотелось, чтобы он меня ударил. Куда там нужно бить, дабы лишиться памяти? В затылок или в темя? Без памяти было бы проще.
Я хотела забыть, кто я и кто мне дорог.
Занятия Арбери заканчивались в начале третьего. Каждый будний день я ждала ее у школьного кафетерия. Пока она до меня дойдет, я успевала выкурить четыре сигареты, послушать школьные сплетни, посмотреть на целующихся парочек, насладиться смехом и шутками, мимолетной легкостью. Я украдкой смотрела на них. Они все такие разные и одновременно похожие друг на друга. Подростки. Я тоже была подростком. Именно была. Теперь я не ощущала себя таковой, теперь я не смотрела на мир так, как смотрят на него подростки. Я чувствовала себя абсолютно зрелым человеком, прожившим трудную жизнь, увидевшим много чего отвратительного, пугающего, прекрасного, незабываемого. Я добровольно отдала свою неопытность, распростилась с милейшей наивностью, девчачьей глупостью, щекочущими мыслями о невинной шалости, лишилась детского безумства. Я стояла, потрепанная, серая, уставшая, зараженная тоской, рядом с моими сверстниками, точно сухое столетнее дерево в окружении молодых тоненьких стволов.
– Как всегда, вовремя, – сказала Арбери и мигом села в машину, демонстративно хлопнув дверью.
– И тебе привет.
Отношения у нас с ней не складывались. За три месяца я убедилась в том, что она жутко избалованная, капризная, мозговыносящая особа. Она смотрела на меня свысока, насмехалась. Арбери меня искренне ненавидела. Я сдала ее Лестеру, теперь следила за каждым ее шагом, отвозила домой, а дальше за нее отвечала Ванесса. Дом – учеба – дом. Я обрекла ее на нудное существование, и я понимала, что поступаю неправильно. Ведь я была на ее месте, знала, что каждое мое действие приведет к ее противодействию. Когда мне что-то запрещали, я ненавидела всех вокруг, предпринимала кучу попыток обернуть все в свою пользу.
