Мимо наших ворот гнали коров. Видимо, на пастбище. Чуть дальше – ближе к центральной дороге – кучковались блеющие овечки. Я, здороваясь с попавшимися на пути соседями, вышел к главной улице. За этой дорогой на бывшем пустыре, где мы в детстве пасли овечек, теперь не было ни одного свободного клочка земли. Небольшие, прижавшиеся друг к другу дома выглядели неухоженными. Я знал, что все они были построены для беженцев, и невольно подумал: «А куда гоняют сейчас эту живность? И где они их будут пасти?» Рассматривая построенные вдоль дороги дома, медленно побрел мимо так называемой в советское время МТС (машинно-тракторной станции). И вскоре оказался около крошечного поселка хлопкового пункта, где прошло мое детство. Если бы не маленькие домики, в одном из которых мы когда-то жили, это место невозможно было бы узнать. Перед хлопкопунктом (работники называли его просто хлоп-пунктом) в сторону реки через инжировые сады была проложена асфальтовая дорога. Когда-то вместо нее здесь проходила железная дорога, по которой изредка пробегала с грохотом дрезина. А мы, детвора поселка, затаив дыхание, с опаской издалека следили за ней. А потом, командой сидя в каком-нибудь кустике, изображали, как едем на воображаемой дрезине. Детство наше было трудное, голодное. В основном было тяжело зимой. А весной полегче. В огородах росли всевозможные салаты. Да и овечки доились. Вот и была наша главная еда: хлеб, молоко и зелень. А летом вообще было кайфово! В садах созревали всякие вкуснятины. Ну и мы, естественно, участвовали в сборе ягод, фруктов. Вот тогда и наедались от пуза.
Став на обочине, внимательно посмотрел на территорию хлопкопункта. Что-то не видно было хлопковых стогов. Раньше в эту пору в хлопкопункте жизнь кипела с самого утра и допоздна. А сейчас что-то было не так. Правда, маячили верхушки нескольких транспортеров и каких-то сооружений, которые стояли без движения. Наверное, из-за забора основного оборудования не было видно. И вообще, что такое этот транспортер в нашем понимании? Это высокий узкий конвейер, по которому вверх двигалась резиновая лента с железными уголками, прикрепленными к ней болтами. Он использовался для доставки на стога огромных мешков, набитых хлопком. Было такое, что, если волокно по анализу лаборатории оказывалось влажным, представители колхозов, откуда его привозили, сушили такой хлопок под солнцем, высыпав прямо на асфальтовую дорогу. А после сушки опять собирали в эти огромные мешки и сдавали в хлопкопункт. Иногда нас, детей, привлекали к работе. Например, просили собирать хлопок после сушки в кучу или же в эти мешки. В то время в сторону деревни Сахлебад, где-то с полкилометра от хлопкопункта, текла небольшая речка, на которой стояла мельница. И жители со всей округи привозили туда свою пшеницу на помол. Да, здесь мне был знаком каждый камень или кустик…
Несмотря на сельскую местность, у нас жили и работали представители многих национальностей – русские, лезгины, армяне… Рядом с хлопкопунктом через забор в опытном саду деда Гасана жила и трудилась семья Узун-Васи – у него кличка была такая. Узун значит «высокий». Вася был недюжинного роста, худощавый. Поэтому к нему крепко прилипло это прозвище. А с моим отцом на стогу хлопка вместе с другими работал армянин Шаген. Жена у него, тетя Ануш, трудилась в лаборатории хлопкопункта лаборанткой. Их пятилетняя дочка Рита, так же как и другие дети, играла с нами. Из-за отсутствия передних зубов слова смешно коверкала. Несмотря на то, что по росту была меньше нас всех, от нас никогда не отставала. Если не могла так, как мы, перелазить через колючие заборчики или перепрыгивать через арыки, то требовала, чтобы мы ей помогли. В общем, мы, дети разных «мастей», все, как сейчас говорят, тусовались, играли вместе.
Увидел транспортер и вспомнил случай из детства. Один раз Рита чуть не погибла. Я, кажется, учился в то время то ли в третьем, то ли в четвертом классе. Школа находилась в районном центре. От нас до школы расстояние было где-то два с половиной километра, если не больше. Я учился в первую смену. Как приходил из школы, схватив книги, по которым требовалось подготовиться к урокам, и свернув трубочкой и засовывая за пазуху испеченный мамой с утра лаваш, убегал выполнять поручения, составленные еще с вечера. А поручений в сельской местности хватало. Как-то раз, придя после школы домой, получил хорошую взбучку от старшей сестры за невыполненное накануне задание, уже и не помню какое. Но я, посчитав, что это нечестно, начал качать права. В итоге сестра «угостила» меня шлепком по одному месту. Но я, чтобы откосить от всех обязанностей в тот день, решил пожаловаться матери на несправедливое отношение ко мне со стороны наших взрослых, объявив: «Или этому безобразию положат конец, или же вообще никакую работу делать не буду». С этой целью помчался на работу к маме. Она работала с женщинами на площадке, где стояли хлопковые стога. Подойдя к ней, схватив за локоть, я позвал:
– Мама!
Она, испуганно оглянувшись на меня, спросила:
– Ты почему здесь?!
