А на другой день вечером въехал во двор Зураб. Был он одет щеголевато. Лицо казалось усталым, но так же, как и два года назад, было по-юношески свежим и румяным.
Младшие братья, игравшие во дворе, приняли его за чужого и смутились. Один даже бросился к дому, но Зураб удержал его.
— Ты не узнаешь меня, малыш? Летко и весело спрыгнул он с коня и, взяв на руки детей, пошел в дом.
Через полчаса вся семья уже сидела за накрытым столом. Селмa от радости не знала, что сказать, только прижимала руки к груди и сквозь слезы взглядывала то на одного, то на другого сына. Гаху молча ел. Зураб говорил: — Апсны свободна, мать, теперь не бойся ничего.
— Успокойся теперь — ты победил, дал свободу Апсны, что нам больше надо! — со злой иронией сказал Гаху.
— Нет, борьба еще не кончена. Враг побежден, но пока он еще остался врагом...
Взгляды братьев встретились. Многое могла бы прочесть в них мать, но радость застилала ей глаза. В ее любовь к обоим сыновьям еще не примешалась горечь. Горе ее, отчаяние и безысходная тоска — все еще было впереди.
— ...Реку, о которой пойдет сейчас речь, самой знаменитой в России назвать, пожалуй, нельзя. Мало ли в России великих рек, вблизи которых совершались исторические события и ныне и в давние времена! Но с той рекой душа моя сроднилась навеки, и когда я вижу сейчас горный поток или даже незаметный лесной ключ, я думаю невольно, что они несут воды той, моей реки! — здесь Дамей замолчал и острым взглядом оглядел тех, кто окружал его.
Все сидели тихо, по-стариковски внимательно прислушиваясь к каждому слову рассказчика. Они хорошо знали Дамея и гордились им. Это он, когда враг подошел вплотную к Санчарскому перевалу, остановил со своим отделением большой отряд немцев.
Подобно прославленному Напха Кягуа, он избавил от плена детей и женщин, которых фашисты согнали в ущелье.
Дамей об этом никогда не рассказывал. Не рассказывал он и о своих подвигах на фронте, а о них шла громкая слава.
И вот Дамей говорит почему-то о реках России. Старики и старухи, сидевшие вокруг него, еще не понимали, зачем собрали их сюда в этот чудесный весенний вечер. Ах, что за дни, что за вечера в Абхазии весною! Но трудно забыть свои горести и заботы, которые у каждого лежат на сердце. Один ждет весточку от сына, надеется, что вернется он к родному очагу и, как свет во мраке, разгонит темное беспокойство ожидания. Другой нащупывает в кармане зачитанное до дыр письмо единственного своего наследника и рисует в воображении желанное счастье: вот окружают его старика, проказливые мальчишки и обращаются с должной почтительностью, но настойчиво: — Дед, почему не готовитесь к свадьбе? А то еще и так: — С вас подарок, дедушка, — сына жените! Ах, сколько радости прибавилось бы у всех, если б и старухе Уарчкан можно было сказать: — Твой сын вернулся, вернулся с победой! Ликуй, пляши, не скрывай счастья своего! Дамей продолжал прерванный рассказ: — Была вот такая же весна. Враг отступал и, как paненный дикий кабан, кидался на все, что попадалось ему на дороге. Надо было задержать его во что бы то ни стало. И вот партизаны собрались на берегу тихой Десны. Десна! — так называется она, моя река Десна! Вечерело. Было тихо. Уснул Брянский лес: ни шороха, ни шелеста. Мерцал на темном небе Млечный путь. На него-то и показал нам командир. «Вот оттуда, — сказал он, с юго-востока и надо ждать врага».
Партизаны заняли позиции, а сам он (звали его Махария) с тремя бойцами направился в сторону моста, пропал в темноте... Да...
Дамей снова задымил своей трубочкой.
— И вот неожиданно загрохотала артиллерия. Близко от нас стали рваться снаряды.
«Накрыли! Заметили! Весь наш план лети к черту!» — заволновались партизаны.
Но командир приказал не отвечать на выстрелы. Немец просто проверяет, охраняется ли мост. Пусть себе проверяет! Так и оказалось.
Через полчаса на противоположном берегу Десны показалась немецкая пехота. Немцы пошли через мост, в своей безопасности они были уверены. Тут-то и отведали они нашего партизанского угощения! Земля вдруг вздрогнула. Река вздыбилась и, казалось, потекла вспять. В небо ударили молнии. Звезды заволокло дымом.
Было так, как будто началось извержение вулкана.
Дамей передохнул.
Самое тяжелое в этом рассказе было впереди.
Слушатели и не догадывались об этом. Они терпеливо ждали.
Но Дамей как будто набирался духу. Он огляделся. Вот сидит пожилая Уарчкан, безучастно глядя на тлеющие угли. Так, наверное, вспыхивают и вновь угасают ее надежды. Третий год ждет она вестей от сына. Но молчит Саатба. Забыл, видно, старуху-мать. Другие пишут, другие возвращаются... Пусть только вернется ее Саатба... Если мать и упрекнет его, то лишь так, при случае. Пусть только вернется.
