— Ты разве не знаешь, белый-белый, без черной шерстинки, — грустно сказала внучка. — Я же говорила, что это его ягненок.
— А где он?
— Качия вез его рано утром, держа на седельной луке.
— Наверно, мать отдала за какие-нибудь долги. Что ей делать, одинокой, — вздохнула Хилкана. — А он, как ворон, чует, где можно поживиться! Ушли все наши мужчины, а то кто бы ему дал такую власть! — Ему весной всегда становится плохо, болят его кривые кости, двигаться не может. И каждый год в это время молится за себя, жертву приносит. Помнишь, бабушка, прошлой весной он у нас забрал ягненка...
— И ничего не заплатил за него.
Мальчик, не сказав ни слова, повернулся и выбежал со двора.
Не может быть, чтобы сегодня взял его и сегодня же зарезал! Мальчик выбежал на дорогу и, повернув, поспешил к реке.
Качия теперь был большим человеком. А до войны никто им не интересовался. Разве только тот, кому понадобится плетка. Качия делал плетки и никто не знал, где и когда он этому научился.
Его родители никогда не были наездниками и даже не держали коня. Жили в каком-то ущелье, возделывали кукурузу, варили мамалыгу, так и существовали. Если кто вспоминал о Качии, то жалел его. Когда Качия что-нибудь недостойное сотворит, его прощали: «Он богом обижен, что спрашивать с калеки!» Дети, все лето торчавшие на реке, хорошо его знали. Нередко в гуще детишек, заполнивших речную заводь, неизвестно откуда возникший Качия, голый, неожиданно кидался и начинал их ловить. Он плавал, как собака с перебитым хвостом. Острые локти торчком, как у кузнечика-богомола, высовывались из воды. Дети кидались от него врассыпную: если схватит кого негнущимися пальцами, толчком погружает с головой в воду и победно орет.
Мальчик спустился в долину и заспешил...
Сейчас Качия на видном месте. С начала воины он — сельский милиционер: не было в селе такого двора, который он не посетит хотя бы раз в неделю. Eго кляча постоянно держала опущенной свою дышлообразную шею, ему не удавалось поднять ей голову даже на ровном месте, не то что на подъеме. Качия обычно разваливался в седле, поводья свободно провисали. Но приближаясь к дому или подъехав ко двору, он обязательно так хлестнет клячу, что плетка словно выстрелит. Кляча не прибавляет шагу от уда ров; пошатнется, прижмет уши, словно собирается укусить, и взмахнет нечесанным, в репьях, хвостом. Говорят, что у паршивой кобылы хоть грива густая, а у этой клячи шея почти лысая, грива — редкими пучками.
Невзирая на свою худобу и вид одра, она таскала на себе Качию по этой земле, словно платила свой долг: ведь всех крепких коней увели на войну.
«Что привело его в наш дом, чтоб сломал себе ноги!» — каждый увидевший Качию у своего дома, возмущался. А его ноги и в самом деле ходили не лучше перебитых. Как люлька без при вязи он раскачивался на ходу, словно хромал на обе ноги. Кто бы ни видел шагающего Качию, сравнивал его с уткой, ноги которой не приспособлены для твердой земли, но нужда заставила ее добираться по суше от одного водоема к другому. Шеи у Качии почти не было: квадратная, массивная его голова, казалось, воткнута прямо в плечи, но она легко поворачивалась в этом углублении: можно было подумать, что она может вращаться кругом. Пальцы на болтающихся длинных руках не гнулись. А на голове внезапно, словно чужая папаха, масса вьющихся черных волос.
Мальчик быстро шел по широкой ложбине у реки, он очень устал. До войны эта поляна у реки никогда не пустовала. Сюда приходили разыскивать своего коня или буйволицу, сюда являлись в поисках пропадавших на реке детей родители. Человек, искавший своего коня и разглядевший его в гуще табуна, начинал трясти тазик с солью или кукурузой, чтобы подманить коня характерным звуком. Необъезженные, горячие скакуны вставали на дыбы, с громким, трубным ржанием, вихрем уносились подальше и наблюдали издали. Остальные нерешительно топтались на месте, вытягивая шеи, пытаясь разглядеть, что в тазике. Подманив свое го коня, хозяин ставил тазик на траву; всегда вокруг него толпилось несколько коней, старающихся сунуть в него морду. А в лужах целыми днями, пока не спадет жара, черными глыбами валялись буйволы, словно камни, рухнувшие со скал.
Мальчик помнит, какое множество людей собиралось здесь в летние дни, какие ребята! Что только здесь не затевалось: плавание, скачки, джигитовка, бег, игра в аймцакиача*! Посреди этой поляны раскинул ветвистую крону огромный граб, его считали чуть ли не домом; в жару под ним прохладно, в ливень, сильный и быстрый как скакун, под ним сухо. Мальчик встречал здесь замечательных людей, интересных путников, каких только сказок не слышал у граба! Сейчас он подходит к этому грабу и думает: бегая весь день по улицам и переулкам села, мимо разных домов и дворов, он по частям оставлял свои воспоминания, которые казались ему такими важными, ценными, а у этого граба оставит все остальное и станет совсем другим, пойдет по новому, еще неизвестному ему пути.
