За пленэрную композицию меня похвалили и выдали полноценную пятерку. Так что быть сыном одаренного родителя поначалу совсем неплохо, но, как выяснилось позже, на выходе в самостоятельную творческую жизнь это не только не помогает, а скорее мешает.
Удачный опыт с первой ученической композицией был лишь эпизодом в череде каждодневных неудач в текущих заданиях по живописи и рисунку. Я глубоко переживал происходившее. Но особенно остро страдала моя мама. Несмотря на то, что дома я тщательно скрывал свои школьные проблемы, она необъяснимым материнским чутьем с сердечной болью воспринимала мои муки творчества.
Отец первые послевоенные годы трудился над завершением иллюстраций, начатых еще до войны, к «Преступлению и наказанию» Достоевского и «Петру Первому» А.Толстого. Жизнь в Абрамцеве подтолкнула его к иллюстрированию сборника избранных стихотворений Некрасова. Он много писал и рисовал с натуры. Но главной работой того времени была работа над иллюстрациями к «Войне и миру» Л. Толстого.
Мои школьные неудачи его не слишком интересовали. Он по-прежнему сомневался в правильности моего выбора в пользу изобразительного искусства. Изначально все складывалось совсем иначе. Отец мамы был инженером, да и сама она, до моего появления на свет, училась в Московском механико-машиностроительном институте имени Н.Э. Баумана. Я в общеобразовательной школе был отличником и проявлял интерес к технике. Пропадал на свалке разбитого трофейного оружия. Занимался в радиокружке.
Как любила мама ходить на родительские собрания, где учителя наперебой хвалили ее сына. И нате же!
Обостренное юношеское самолюбие, подогреваемое каждодневным ощущением собственной творческой ущербности, демонстрируемой в присутствии ироничных талантливых девочек, делало свое дело. Помогали хорошие педагоги и главное, безмерно одаренные сверстники – соседи по классу.
Первый учебный год я окончил вполне удачно, а второй, последний, с медалью и пятерками по всем специальным дисциплинам, что давало мне редкую возможность поступления без экзаменов в Московский государственный художественный институт имени В. И. Сурикова.
Как оказалось, в тот год я был не единственным представителем Абрамцева на первом курсе факультета живописи художественного института. Мистика какая-то! Неказистый, мрачный дряхлый барак, рядом с входом в музей, в котором помещалось почта, и проживала тетя моего юного друга Шурки с мужем Володей и племянником, словно испытывал воздействие некоей таинственной необъяснимой творческой энергетики, исторического художнического духа Абрамцева. А как иначе можно объяснить тот факт, что в тесной коммунальной каморке доживающего последние дни советского барака взросли два будущих художника?
Вместе со мной в институт поступил, как льготник, участник Великой Отечественной войны, муж тети Шурика – Володя Корбаков, а ее племянник, после службы в армии, сдал успешно экзамены и был зачислен в Строгановское художественное училище.
На время школьных, а затем студенческих каникул, я неизменно отправлялся в Абрамцево в наш уютный дом с заботливой Бабой Вавой, к моим собакам. Там на природе самостоятельно продолжал постигать азы художнического ремесла. Писал маслом и акварелью натурные пейзажи. Рисовал деревья, травы… И отправлялся на охоту. Впрочем, охота это не совсем точное определение того состояния, того действа, которое возникало при моем погружении в бескрайний мир природы с ружьем и собакой.
Порой ружье и не требовалось. В летние дни, когда наступало дивное время, и вечер встречал утро, я, прихватив своего гончака, отправлялся в лес.
Как-то с собакой по усадьбе идти было нескладно, и мы двигались от плотины по берегу Вори до места, где доживала свой век хижина мельника. Дальше оврагом поднимались к старой риге – любимому месту развлечений детей еще в мамонтовские времена, и полем, мимо теплицы, через заросли ольшаника выходили на проселочную дорогу, проторенную от деревни Жучки в сторону Артемова. В полукилометре слева в эту дорогу вливалась другая дорога от Абрамцева, а справа ее пересекал небольшой овраг. Отсюда и начиналась едва заметная тропинка, ведущая к заветной цели нашего похода.
Незаметно подобрался поздний летний вечер. За дальним еловым лесом скрылось вечернее солнце, и на темнеющем небе высветились и заиграли золотом легкие перистые облака. Над оврагом, вдоль которого мы пробирались, задымился едва приметный туман. Мелколесье, наконец, закончилось, и открылся мой любимый луг. Вроде бы обычное польцо, но мне виделось в нем что-то мое, для меня необъяснимо дорогое. С трех сторон его обрамляла череда старых дубов, властвующих над подлеском. Справа в кустарнике прятался овраг, за которым залегло огромное пшеничное поле, а слева за дубами, скрытая зарослями осинника, затаилась удивительно красивая еловая роща. Пушистые разлапистые ели росли там живописными купами и перемежались светлыми цветущими полянами.
