Его рука мягко, будто неуверенно, покидает мой живот, я слышу жужжание раскрывающейся молнии и тихо прощаюсь со своим чудом. Чудом, которого и не ждала…
Эштон скручивает спальник в тугой жгут, а я разглядываю его отросшие волосы, борясь с неимоверным желанием запустить в них руку и расчесать пальцами, распрямляя крупные полукольца прядей.
— Ты сменил причёску… Раньше выглядел более подтянуто, серьёзно что ли … Сейчас — фривольнее, — с языка чуть не сорвалось слово «сексуальнее».
Эштон поднимает глаза и расплывается в самой широченной своей улыбке, от которой сосны и ели плывут перед моими глазами.
— Маюми так больше нравится! — признаётся, всё также улыбаясь.
Думаю, он даже не понял, как вонзил копьё в моё сердце, и наконечник этого орудия был смазан самым болезненным ядом из всех возможных.
Дальше всё как в тумане — мой мозг отказывался ясно мыслить, а может, это была пелена невыплаканных слёз. Мы молча шли, Эштон иногда останавливался, сосредоточенно думал, пытаясь понять по солнцу и мхам не сбились ли мы с маршрута. Я просто плелась сзади и молилась, чтобы выбранный им путь имел бы как можно больше крутых спусков и подъёмов, потому что в этом случае он каждый раз оборачивается, чтобы помочь и взять мою ладонь в свою… И в эти моменты я словно рождаюсь заново, зная наперёд, что тут же вновь придётся умирать снова…
Мне не было страшно ни минуты, ни единой несчастной секунды, мне было некогда — я любовалась им. В тот день Эштон казался мне эталоном мужской идеальности: сфокусированный, собранный, несущий ответственность за две жизни, свою и мою.
Наверное, каждая влюблённая женщина видит в своём мужчине только лучшее, но я в тот день впервые осознала, насколько, действительно недооценивала его внешность. И тогда же впервые мне пришло в голову, что я Эштону не пара. Маюми, со своей кукольной азиатской красотой — возможно, а вот я — вряд ли.
После полудня я чувствую, что выбиваюсь из сил, Эштон это замечает и взваливает мой рюкзак на себя. Я, разумеется, сопротивляюсь, но мой спутник не утруждает себя даже ответом.
Так мы дотягиваем до семи часов вечера:
— Всё, кажется, и я выдохся! — наконец, сообщает.
Оба наши рюкзака летят под ёлку, и Эштон со стоном разминает свою шею и руки.
— Я же говорила: сама понесу!
Один острый как лезвие карий взгляд, и мне больше не хочется поднимать эту тему.
— Нам нужно поесть, — сообщает Эштон.
Я снова достаю своё печенье, которым живу уже второй день, но оно на исходе, как и вода.
— Кончай лопать печенье, от него сильнее пить хочется! — слышу распоряжение.
— Оно уже и так закончилось, — признаюсь.
— Есть ещё что-нибудь из еды?
— Нет…
Эштон смотрит неодобрительно и с глубоким разочарованием:
— Софи, кто учил тебя собирать походный рюкзак?
— Никто… Папа не приветствует подобный вид отдыха, он больше за комфорт, отели и всё такое… и желательно в Европе. В Канаду мы не ездили особо, хоть и живём рядом.
— А ты что-нибудь сама соображаешь без своего папы?
И вот мне показалось, или эта фраза сказана с упрёком?
Ответить нечего, потому что действительно, если смотреть объективно — вся моя жизнь проходит внутри моей семьи, и все решения, так или иначе, контролируются родителями. Но это и не удивительно после того случая в ночном клубе…
Я так ни разу и не поблагодарила Эштона за своё спасение. Вдруг решаю, что сейчас — самый подходящий случай:
— Эштон…
— Да?
— Спасибо, что спас меня тогда…
— Когда именно?
— А ты не раз меня спасал? — теперь уже самой почему-то хочется язвить.
— Просто интересно, что именно в твоём понимании является спасением.
— Ну… если парень вырывает девушку из лап бандитов и насильников — это однозначно спасение.
— Я такого не помню.
— Серьёзно?
— Абсолютно.
У Эштона в руках консервная банка с мясом цыплёнка и горошком… Ну, не то чтобы я обожала курятину, а тем более её консервированный вариант, но в это мгновение продала бы душу дьяволу хотя бы за ложечку…
— Ладно, тогда. Значит, мне всё приснилось.
— Я тебе снюсь?! — и вот тут я даже заработала горячий шоколадный взгляд, и это, признаюсь, даже лучше, чем курица с горошком.
— Ну… в том сне я тебя не видела, — признаюсь честно.
— С чего тогда взяла, что спаситель — я?
— Брат сказал.
— Мало ли что кто сказал! — заявляет, протягивая мне открытую банку. — Ешь!
— А ты?
— А я не голоден.
И я бы не поверила, если бы не видела в его рюкзаке такую же точно банку с рыбой. Но я хоть девочка и неопытная, всё же верю с трудом в тот факт, что ничего ни разу не евший Эштон может быть неголодным.
— У тебя же есть ещё, — говорю, — там, в сумке! Ты ж не ел ничего…
Эштон делает лицо: «ты невыносима!» и, зная скупость его эмоций, я понимаю, что он на взводе, возможно, как раз из-за мучающего его голода.
