— Дело не в этом, Сонь! Ты благословенна его любовью, тебе достаётся почти всё, что у него есть! Это знают все, и каким-то чудом девчонки не умирают от ревности, и ты не поверишь, я каждый день молюсь, чтобы так продолжалось и дальше, чтобы вы оставались сёстрами, чтобы были близки, а не так, как бывает… Алекс совершает большую ошибку, делая это, но говорить с ним бесполезно. В его случае это не выбор, а данность. Говоря простым языком — клинический случай. Думаю, от сестринского гнева тебя только то и спасает, что крови его в тебе нет, и это даёт им фору… Формально.
— То есть, меня считают ненастоящей…
— Повторяю, формально — да. И именно эта формальность и спасает нашу семью от ревности и обид. Только Эштон под ударом… Из-за тебя Сонь. Мне больно за тебя, тяжело видеть, как ты сохнешь по нему, и меня ужасает то упорство, с которым ты не теряешь надежду, но… если действительно так сильно его любишь, подумай о нём! Не подставляй его, не провоцируй отца! Ему нужен отец, не представляешь, как нужен!
— Ты откуда знаешь?
— Просто знаю.
Её посыл мне ясен. Вот только никак не вписывается в мои планы.
После разговора с матерью я влезла в улиточный домик: во мне толстым пластом осела обида. Мать просила за Эштона, пыталась донести до моего сознания, что мир не крутится только вокруг меня, хотя нет, он не сам по себе это делает — отец рулит этим фундаментальным явлением, вращая нашу планету вокруг МОЕЙ оси.
Я устранилась. Маюми и Эштон приходят по воскресеньям на семейные обеды, собираются все, вот абсолютно все… кроме меня. Я нахожу себе занятия подальше от родительского дома, а в октябре и вовсе переселяюсь в свою квартиру.
Отец в шоке. Отец в боли. Он не может смириться, назначает мне обеды и ужины в ресторанах, водит в оперу, но ответа так и не выжал: я — могила. Он никогда не узнает, о чём попросила меня мать. Я не стану винить её в своих проблемах и обнажать свою почти детскую обиду на то, что мама не на моей стороне. В двадцать лет я казалась себе бесконечно взрослой и даже мудрой, но была не в состоянии понять, что мать не выбирала чью-либо сторону, она всего лишь пыталась быть справедливой.
И она как всегда оказалась права. Попала стопроцентно в яблочко — я взорвалась.
Недаром говорят, маленькие дети — маленькие проблемы, большие дети — большие проблемы.
Эштон живёт в одном со мной городе, более того, он каждую неделю бывает в родительском доме, но его дни — воскресенья, а мои — вторники. Вот так я собственноручно отлучила себя от него и преуспевала в этом целых три месяца: весь сентябрь, весь октябрь и почти весь ноябрь, по двадцать седьмое число не включительно.
Он совершил фатальную для себя ошибку — позвал меня отмечать свой День Рождения. Если б СМСку прислал — я бы её проигнорировала, но он позвонил. Сам.
— Привет.
— Привет.
— Как дела?
— Нормально.
— Тяжело учёба даётся?
— Да нет. Ничего вроде, держусь пока.
Пауза.
— Мне показалось, ты избегаешь меня.
— Тебе показалось, Эштон. Медицина действительно нелёгкая наука.
— Ладно…
— Ладно.
— У меня День Рождения 27 ноября, помнишь?
Моё горло скручивает нервная судорога. Как же не помнить дату рождения единственного нужного мне мужчины на планете, по странной роковой случайности, совпадающей с датой моего падения…
— Помню, — отвечаю сухо. — И твоя свадьба.
— Свадьбу перенесли на январь, я думал, ты знаешь. Но Маюми решила закатить вечеринку по случаю моих именин… В общем, Лурдес настояла, чтобы я позвонил тебе.
— А сам ты, что? Решений уже не принимаешь?
Слышу, как смеётся.
— Тебе честно сказать?
— Желательно.
— Будь моя воля, я завалился бы спать… на всю ночь. И чтоб ни души рядом. Отец умотал вконец, не поверишь, — снова смеётся. — Оказывается, сложной может быть не только медицина!
Вздыхаю. Ты — наследник, Эштон. Так что… не унывай! Вслух произношу:
— Ты хочешь, чтобы я пришла?
— Конечно, — отвечает, не задумываясь. — Мне не нравится то, что происходит в последнее время. Воскресенье — семейный день, кажется, так ты говорила четыре года назад… Одного члена семьи каждый раз нет, и я чувствую, что виноват… в чём-то…
— В чём-то, — повторяю эхом.
— В чём же?
В том, что полюбил не меня.
— Я приду, Эштон. У меня двадцать седьмого дежурство, но я поменяюсь с кем-нибудь.
— Уже дежуришь?
— Практика — третий год учусь.
— Ясно… Учись хорошо. Ты будешь отличным доктором!
— Постараюсь.
Раз уж сам пригласил — значит пойду.
Вечеринка, одна из многих, на которые я вот уже три года как не хожу. За это время отвыкла от толп людей, громкой музыки, шальных косячков, алкоголя… который, впрочем, и раньше никогда не пила. До того единственного в моей истории случая.
Теперь мне двадцать лет, и хотя по закону США права употреблять алкогольные напитки не имею до тех пор, пока на своём личном календаре не достигну отметки в 21, я вливаю в себя маргариту (а кто вообще соблюдает эти тупые законы?), потому что не пить невозможно.
