Когда мы вошли, Непенин сидел за столом. Ни охрана, ни адъютанты не посмели остановить царя, а потому я ввалился к командующему флотом совершенно нежданно.
Вице-адмирал поднял взгляд. Совсем недавно этот человек предал меня, отрекшись от клятвы верности и призвав к отречению от престола. Однако сейчас, перед лицом своего сюзерена, даже мысль об измене не смела коснуться его сознания.
Не знаю, в чем заключалось тут дело. Большая часть российских жителей все же воспринимала самодержавие негативно, раздраженное поражениями в войне и внешней слабостью Императора. Однако даже в прошлой версии русской истории, известной мне из виртуальных статей, большинство революционеров и заговорщиков приходили в растерянность перед лицом «царствующего ничтожества», а конвоиры, охранявшие Императора после ареста, испытывали при нем робость и стыд, за исключением, может быть, последней, специально присланной большевиками команды цареубийц.
Разумеется, в этом не было заключено ничего мистического, и физически ощутимая каждым россиянином аура Самодержца объяснялась рациональными соображениями. Монарх не может быть просто человеком. Он является символом, олицетворением страны, ее истории, ее народа. Возможно, поэтому ни один из злейших клеветников Николая, от Керенского до Свердлова, наедине с арестованным монархом не смели бросать ему в лицо обвинений, провозглашаемых на митингах перед толпами.
Ибо ты можешь изменить своему Знамени, бросить на поле боя, сжечь, сломать и даже отдать врагу. Но ненавидеть его — никогда. Особенно если оно смотрит тебе в глаза.
— Мне нужна ваша помощь, господин вице-адмирал, — просто заявил я.
— Все что угодно, Ваше Величество!
Утро следующего дня началось человеческим ураганом. Стихия подошла незаметно — в четыре утра, как только пробили склянки, на флагманском крейсере «Рюрик» к клотику мачты поползли сигналы: сняться с якоря!
С этим сигналом Большой рейд вздрогнул. Со всех сторон послышался зубовный скрежет цепей, стон стали, ужасные гром и рычание силовых агрегатов, завывание сотен рвущих перепонки сирен, — под полыхание андреевских флагов Балтфлот покидал свою базу.
По совету Непенина корабли эскадры разбили на три отряда — согласно количеству ледоколов. Каждый отряд соответственно вели «Ермак», «Волынец» и «Тармо». Эскадры за ними построились в кильватерную колонну. Шли по ранжиру: впереди дредноуты, затем крейсера, за ними эсминцы и, наконец, транспортные суда с пехотным десантом, замыкающие незамысловатый походный ордер.
Первый отряд включал «Андрея Первозванного», «Славу» и «Императора Павла».
Второй — «Полтаву», «Севастополь» и «Петропавловск».
Третий отряд возглавляли два линкора — «Цесаревич» и «Гангут».
За линкорами двигались крейсера, также распределенные по трем колоннам: «Рюрик» и «Адмирал Макаров» — в первой, «Богатырь» и «Олег» — во второй, наконец «Диана» и «Аврора» — в третьей. Затем следовали эсминцы и транспорты, в основном бывшие гражданские пароходы. Более мелкие суда и подводные лодки остались в Ревельской гавани.
Линкоры возглавили кильватерный ордер не случайно. Ледоколы с трудом разламывали мерзлое поле, и пробитый ими фарватер был узок для морских кораблей. «Гангуту», «Андрею Первозванному» и «Полтаве» приходилось тяжелыми бронированными корпусами по возможности его расширять. Продвигаясь сквозь замерзшее море, три несчастных линкора содрогались от сокрушительных ледяных ударов.
За время пути от Тарту к Ревелю я успел подробно ознакомиться с судьбой Балтийского флота, и сейчас она казалась мне странной. По данным
Строительство
Восемь новейших крейсеров[13] так и не вступили в строй. После революции либо взорваны англичанами, либо переделаны в плавучие базы и танкеры.
Два крейсера, построенные и едва спущенные на воду в немецком Данциге,[14] конфискованы немцами в первый же день войны — то есть буквально подарены врагу.
Девять эсминцев, заложенные на Мюльграбенской верфи в Риге,[15] также не достроены, а их паросиловые установки, изготовленные в Германии и полностью оплаченные российским золотом, использованы на немецких эсминцах.
Однако будущее
