Сдерживая озноб в мгновенно озябших пальцах, я быстро подписал карандашом прозрачный бланк, небрежно бросил то и другое на стол. Как ни в чем ни бывало, отвалился на спинку стула. «Отрекся — как батальон сдал», писал по этому поводу сам Николай Второй. Возможно, так и совершаются самые страшные преступления против рода людского — элементарно и без эмоций.
Все, присутствующие в салон-вагоне- салоне, облегченно зашевелились, впиваясь глазами в серый лист с отречением. На столе покоилась ничтожная бумажонка, с карандашной подписью на телеграфном бланке, однако разрушительное могущество, заключенное в скромном типографском клочке почувствовали все — до глубины потрохов.
— Без печати бумага не действительна, как и без официального бланка, — все еще цепляясь за что-то, пробормотал Воейков.
— Нас вполне устроит такая форма, — резко кашлянув, возразил Родзянко. — Ведь устроит, господа? Устроит. Нечего продлевать этот спектакль. Отречение подписано в присутствии делегатов Думы и генерала армии Рузского. Полагаю, этого вполне достаточно.
— А карандашная подпись? — усмехнулся я.
— Право это глупый фарс, — пожал плечами Родзянко. — Мы полагали, что вы подпишете отречение пером — разумеется, но детские игры в формальности тут ни к чему. Вы же понимаете, в сложившихся обстоятельствах дело не в форме отречения, а в самом его факте.
— Пожалуй.
— Вот и прекрасно, — Родзянко, похоже, был вполне доволен итогом, — Форма отречения на самом деле не имеет значения, поскольку абдикация[8] Императора вообще не предусмотрена русским законодательством. Император либо правит, либо мертв. Считайте, наше предложение о письменном отречении данью прогрессу и человечности. Некоторые представители генерального Штаба, в том числе присутствующие здесь, высказывались за более радикальное решение вопроса о передаче престола вашему сыну Алексею. Вы понимаете, о чем я?
Рузской засопел, он был единственным представителем Генерального Штаба в вагон-салоне и чрезмерно прозрачный намек Родзянко в моем присутствии
— Геморроидальные колики или апоплексический удар? — рискнул пошутить я, поминая убитых заговорщиками предков царя Николая.
— Вы догадливы, — мрачно подтвердил октябрист Гучков.
— А вы милосердны.
— Все шутите, Ваше Величество? — лидер конституционалистов демонстративно пожал плечами. — Напрасно. Смею напомнить, что с этой минуты, вы более не Император и юмор ваш может быть не понятен кому-то из бывших подданных.
Гучков потянулся к брошенному мной листку отречения и, на мгновение загородил меня от Рузского и Родзянко, встал перед столом. Открыл портфель, заложил бумагу и сел.
Рузской крякнул. Когда фигура Гучкова открыла меня для всеобщего обозрения, в руке моей мрачным зверем чернел наган адмирала Нилова.
Не вставая, не давая опомниться, ни слова не говоря, я начал стрелять.
Пять выстрелов подряд, пять ударов бойка. Рузской, его адъютант были вооружены. Дворянин Шульгин и участник бурской войны Гучков — также. Все пятеро, я уверен, как и сам Николай, отменно обращались с оружием. Стрелял я как в тире — с короткой расстановкой, наводя ствол двумя руками и аккуратно прицеливаясь перед каждым выстрелом. Пять пуль, пять мгновений, пять снесенных голов. Очень медленно!
И если бы они попытались, то смогли бы ответить огнем. В прошлом, Гучков слыл бретером и отличался удивительной храбростью, участвовал в трех дуэлях, в каждой из которых неизменно выходил победителем. Ни скорости, ни отваги ему был не занимать. Он мог бы броситься на меня и выбить наган, мог просто сбить на пол телом, чтобы спасти остальных.
Однако в вестерн мы не играли. Никто, включая генерала Рузского, не посмел даже дернуться. От растерянности изменники выпучили глаза и лишь адъютант генерала, чуть быстрее других отойдя от шока, успел донести свою руку до кобуры.
В этом не было ничего удивительного. Умные и отважные люди, они, как и сам Николай были готовы драться с открытым противником, проявлять чудеса героизма на полях Германской войны, в схватках с турками и австрийцами. Но никто из них даже в мыслях, не мог представить себе вооруженное противостояние с Государем!
Этим недугом — полным бессилием в сопротивлении
Именно так, сам царь Николай, его губернаторы и генералы до последнего не отдавали приказ стрелять «стрелять в свой народ» по демонстрантам в 1905 году — это же означало м. «стрелять в свой народ». И только когда в солдат начали палить из толпы, а московских жандармов развешали цветными гирляндами на деревьях, приказ «стрелять», наконец, отдавали — с чудовищным опозданием.
Именно так, красных комдивов брали сотрудники НКВД. Героев Мировой и Гражданской, бесстрашно кидавшихся с одной шашкой на пулеметы, имевших в своих квартирах именные маузеры и наганы, хватали и били молодчики из чернорабочих, едва умеющие стрелять. И не один из арестованных не сопротивлялся, и! Ибо такова была вера — в партию и народ!.
В вагоне-салоне сработало аналогичное правило.
