Большая Джилл стояла, ноги врозь, и смотрела на меня таким добрым понимающим взглядом, просто выводящим вас из себя, особенно, если человек не знает ничего о вашем внутреннем образе и целях.
— Ты многого не понимаешь, Большая Джилл, — высказал я свои мысли вслух.
— О! — сказала она надменно. — Извини, что я вообще существую.
— Все, что имею в виду, дорогая, это то, что нельзя говорить, «как твоя сексуальная жизнь»? Так же, как ты говоришь, «как погода»?
Она села на стул задом наперед, положила свои руки на спинку стула, а на них — свои огромные груди.
— Вполне естественно, — сказала она.
— Вообще-то, штука в том, что секс… что все это очень легко и в то же время очень сложно.
— А-а… — сказала Большая Джилл, выглядевшая заинтересованной и терпеливой, как будто я устраивал перед ней шоу.
— То есть, любой может перепихнуться на скорую руку, это очевидно, ничего нового в этом нет, но есть ли в этом удовольствие?
— Но, а что, разве нет, парень? — спросила она меня, выдав огромную, жирную улыбку.
— О, конечно, есть. В этом смысле — да, но на самом деле — нет, ибо нельзя этим заниматься просто вот так вот без того, чтобы не перевернуть вверх тормашками нечто важное, и это тебя подводит и все портится.
— Все портится, даже если тебе нравится твой партнер, — спросила Джилл, ей, как я заметил, стало интересно.
— Если тебе нравится эта другая сторона, я имею в виду, как она выглядит, и ты по-настоящему балдеешь от нее в сексуальном смысле — я имею в виду, по-настоящему, — тогда это не совсем уж плохо: по крайней мере, вы всего лишь ведете себя, как пара животных, что, в принципе, неплохо…. Но, даже тогда, все равно все портится.
— Портится, потому, что ты можешь ее потерять?
— Нет, нет, не то. Потому что у тебя ее и нет на самом деле, потому что она не та персона.
— Как еще персона?
— Персона, которая тебе действительно нравится, всему тебе, твоя вторая половина, за которую ты отдал бы жизнь.
— Ты же не про брак говоришь, не так ли?
— Нет, нет, нет, нет, нет, Большая Джилл.
— Про любовь?
— Ага. Точно. Про нее.
У Большой Дж. были настолько бледные глаза, что казалось, она смотрит внутрь самой себя, а не на меня.
— У тебя была когда-нибудь такая комбинация? — спросила она.
— Нет.
— Даже с Сюзетт?
— Даже с ней. Я — да, я был готов для этой ступени, но для Сюз, когда это случилось, значение имели только голова, руки и ноги.
Большая Джилл посмотрела на меня мудрым взглядом и сказала:
— Так это ты, значит, прекратил все отношения?
— Да, наверное, можно сказать так. Я хотел от Сюз большего, чем то, что она могла мне дать, и я просто не мог принять что-либо меньшее.
— Тогда почему ты все еще преследуешь ее? Думаешь, она изменится?
— Да.
Большая Джилл поднялась и сказала:
— Ну, парень, я могу сказать, что она не изменится, эта твоя Сюзетт. Ни через 10 лет или 15, я могу пообещать тебе это. Ну, может, позже, когда вы оба станете большими парнем и девчонкой, у вас может завязаться что-нибудь большое…
Я встал и уставился на ее сад под окном.
— Если я выработаю силу воли, — сказал я, — я завяжу вообще с этими встречами с Сюз.
— Не поворачивайся спиной к собеседнику, сынок. Ты что, хочешь жить на своем воображении, как монах?
Я повернулся и сказал:
— Нет, я хочу сказать, что закрою свою калитку от всей этой чепухи.
Большая Джилл тоже подошла к окну.
— Ты слишком молод для этого, — сказала она. — Если ты так сделаешь, ты искалечишь себя. Не бросай эти вещи, пока они хоть что-то для тебя значат.
Но она была немного язвительно настроена, я это заметил.
— Ты романтик! — сказала она. — Второсортный Ромео! — и забрала у меня чашку с кофе, как будто я собирался ее украсть.
Ну, вот. Так получается всегда, когда ты пытаешься сказать правду: они всегда хотят ее знать, и поторапливают тебя, и убеждают рассказать все, как есть, хотя твой внутренний голос против, а потом всегда злятся, когда слышат правду, и разочарованы в тебе. И вообще-то, то, что я сказал Б. Джилл, даже не было правдой: дело вот в чем, у нас с Сюз, на самом деле, ничего не было, хотя мы часто были очень близки к этому. Но даже, когда был подходящий момент, и мы оба были серьезно настроены, этого не случалось, и я не знаю, кто был причиной этому — я или она.
Я дума обо всем этом, когда выбирался из Неаполя в Лондон, к Н. Хилл Гейт. И, просачиваясь сквозь Портобелло роуд, я миновал гуляющих парами детишек, среди них было неопределенное количество маленьких Пиков и я заметил, не в первый раз, что среди совсем маленьких детей никто не знает, что такое цветные. Все, что для них имеет значение — это кулаки и мозги, а единственный враг — учитель. И пока я шел по Бейсуотер роуд, по этим двухмилевым садам, таким красивым днем (но не ночью), я думал на ходу, в то время как мои итальянские туфли несли меня вперед.
