— Расскажи мне про свою камеру, — сказала экс-Деб., опираясь на меня, теребя мой Роллейфлекс и дыша спиртом мне в лицо. Хотя выглядела она, доложу я вам, просто обалденно.
— Что ты хочешь знать о ней? — откликнулся я.
— Как ты научился ей пользоваться? — спросила она загадочно.
— По ошибке, случайно.
— Ах!
Я не понял этого "Ах! ".
— Когда ты был маленьким мальчиком? — спросила она.
— Так точно.
Она уставилась на меня, будто я только что вышел из приюта Св. Бернарда.
— У тебя было тяжелое детство, я понимаю, — сказала она сочувственно.
— Нет, я бы так не сказал, — а я бы и в самом деле не сказал.
— Ах, но я знаю, что так оно и было! — настаивала она.
Я сдался.
— Что ж — твоя взяла, — сказал я ей.
— Твоя мать, сдается мне, была порядочной стервой, — предположила она.
Теперь, хоть я и был согласен с этим, я просто разозлился! Кем она себя возомнила, эта фотомодель, — Миссис Фрейд?
— Скажу тебе кое-что про мою мать, — сказал я. — У нее есть свои недостатки — у кого их нет? — но у нее много отваги, она здорово сохранила свою внешность и выглядит обалденно!
— Ты слишком лоялен, парень, — сказала экс-Деб., ее шикарная юбочка так и скользила по стулу.
— Может, и так, — сказал я, вновь поддаваясь ей.
Она взяла меня за руку и сказала:
— Расскажи мне какой-нибудь секрет про вас, тинэйджеров. У вас очень активная сексуальная жизнь?
Они просто не могут удержаться.
— Нет, — ответил я, — не очень.
А сказал я, кстати, чистейшую правду, потому что, хоть вы и видите тинэйджеров, перемешанных друг с другом и ведущих себя легко, свободно и интимно, довольно нечасто это достигает точки, откуда нет возврата. Но в королевстве, где мы проживаем, все почтенные граждане твердо уверены, что если вы видите деток, наслаждающихся самими собой, то это означает, что — основа всего этого — плотские грехи, а не то, что на самом деле это — просто резвость и веселье, праздник.
Но так как это не касалось экс-Деб., я сменил тему и спросил ее:
— Куда поедешь в отпуск в этом году, Мисс Шеба?
— Кто, я? О, не знаю… Я всегда езжу в такие места, где есть пляжи, скандалы и чтобы лететь было недалеко…. А ты, дитя? Я слышала, что вы, словно отщепенцы, теперь колесите автостопом по всему Континенту?
— Нет, уже нет, — твердо отрезал я.
— Почему уже? — спросила она, пытаясь сфокусировать свой взгляд на мне.
— Автостоп давно уже вышел из моды. Нам надоело, что над нами надругаются, и мы прибываем вовсе не туда, куда планировали. Мы теперь покупаем билеты, как все остальные, и, кстати, кучи новых туристических компаний целиком зависят от нас, юных путешественников.
— Так, значит, ты ездил на Континент, бывал во всех этих местах?
Да, забавно… а почему я должен стыдиться того, что никогда не покидал наш остров? Почему? Потому, что, хоть у меня и было полно возможностей (например, не далее, как прошлым летом, марксисты пытались переправить меня к Молодежи в Болгарию — только представьте себе это! ), я просто не хотел… или скорее…. Ладно, чего уж там, я даже не выезжал за пределы Лондона, кроме одного раза, воспоминания о котором у меня остались самые расплывчатые. Меня вывезли на один день в Брайтон, к морю, это было как-то связано с маневрами моей Ма, и все, что я могу вспомнить, это как мы парковались, а потом меня оставляли на пляже и в баре, за столиком с ячменным пивом, пока Ма исчезала, чтобы пофлиртовать с сопровождавшим ее парнем, у которого водились легкие деньги. А что касается сельской местности, этой огромной зеленой штуки со зверьми, что раскинулась вокруг нашей столицы, — я никогда не видел ее. Даже во время войны, когда падали бомбы, моя Ма отказывалась покидать свое имение, и не хотела, чтобы нас с Верном эвакуировали, будь что будет. И все, что я помню о самом путешествии в Брайтон и обратно, это то, как я входил и выходил из вагонов, а все остальное время я либо лежал на горячем и вонючем сидении или блевал.
Но все-таки когда-нибудь я должен буду поехать посмотреть мир. Не просто этот Континент, о котором все говорят — Париж, Рим и вся эта дребедень, — а на что-нибудь огромное, как, например, Бразилия или Япония, и вот почему надо будет умудриться скопить немного деньжонок и спокойно забраться на борт какого-нибудь самолета. Так что я ответил:
— Нет, не во всех. Мне больше нравится в своем поместье, принимать солнечные ванны в Гайде, или прыгать с самой высокой доски в пруды Хэмпстеда.
Она уставилась на меня, ее глаза были залиты жидкостью, что она поглощала.
— Ты, ребенок, в каком-то смысле даже поэт, правда, по-своему.
— О, насчет этого не уверен, — ответил я ей.
