- Я сейчас, теленочек, - судя по подвизгам в голосе, Бьянка была пьяна. Нати притворилась, что крепко спит, но ее больно дернули за волосы и злобный голос прошипел: - Синяки - это ничего, это пройдет. Зато теперь Джермо только мой, и ты, марранская сучка, поймешь, что это значит.
Нати поняла это очень скоро. При дележе общего сбора ее частенько обделяли, так как деньги с публики собирала теперь Бьянка. Трезво рассудив, Нати поняла, что попытки снова влезть в доверие к Джермо обернутся тем же смрадным ртом и болезненным грубым соитием, от воспоминания о котором ее начинало тошнить.
Несколько раз после танца кое-кто из зрителей делал ей совершенно недвусмысленные предложения - она была некрасива, но огонь, который загорался во всем гибком теле во время танца, передавался и им, - но, один раз попробовав с молодым и не слишком отвратительным парнем, Нати снова убедилась, что отвращение к соитию с мужчиной никуда не делось.
Бьянка теперь не упускала случая поддеть ее, заговаривая о том, что прекрасная принцесса, видно, загордилась с тех пор, как ударилась, вот и грезит о прекрасном принце. Нати отвечала не менее зло, но все же старалась не слишком оскорблять Бьянку, которая немедленно побежала бы к Джермо, а уж у того кулак был тяжел. Нати хорошо помнила, как звенело в голове, когда Джермо небрежно, словно играючи, ткнул ее кулаком в скулу.
Неожиданно самым близким приятелем ее сделался Лисенок. С неделю понаблюдав за тем, как повернулись отношения в их маленьком кружке, он взял Нати под свое незримое покровительство. Он не пытался ухаживать, не распускал рук, и с ним Нати было спокойно. Лисенок-то и стал для Нати чем-то вроде тоненького, но надежного мостика, переброшенного с “до” на “после”.
- Это потому что она женщина, - вырвалось как-то у Нати после очередной перепалки с Бьянкой. Лисенок внимательно посмотрел на нее, потом ухмыльнулся так, что острые скулы стали еще острее. - Она такая злая, потому что женщина.
- Считаешь, будь Бьянка мужчиной, это что-то изменило бы?
И Нати как-то вдруг сразу и напрочь поняла - нет, не изменило бы. А Лисенок отвернулся, напряженно ища что-то в траве.
- Смотри-ка, ноябрь на дворе, а одна еще не уснула! - с детским восторгом воскликнул он и, молниеносно выбросив руку, показал Нати слабо извивающуюся змею, серую с четким черным волнистым узором на спине. На носу змеи Нати заметила вырост, отчего морда твари выглядела такой же курносой, как лицо Лисенка.
- Мой портрет, - словно прочтя ее мысли, Лисенок поднес разевающую рот змею к своей щеке и повернулся в профиль, чтобы Нати смогла оценить сходство.
- Зачем она тебе?
- Да просто так, красивая випера. Смотри, что сейчас будет!
Лисенок осторожно вернул змею в траву, потом извлек из-за пазухи изящный серебристый рожок. Нати и раньше видела у него этот рожок - здоровяк Джермо всегда ворчал в бороду что-то неодобрительное, когда Лисенок наигрывал на нем. Наигрывал Лисенок всякий раз разное, какие-то обрывочки слышанных им во время скитаний разнородных мелодий, слышались тут и восточные напевы, и разудалая лихость портовых кабачков, и веселое звяканье кружек с добрым фламандским пивом. И как-то так получалось, что всегда, когда Лисенок играл, гнедой Пепо настораживал мохнатые уши и бежал быстрее, и тучи, начинавшие собираться у верхушек окрестных холмов, тут же убирались прочь.
Но сейчас Лисенок, не сводя глаз со свернувшейся змеи, на спине которой чешуя встала торчмя, как на еловой шишке, затянул на редкость заунывную мелодию. Нати никогда раньше такой не слышала. Ей показалось, что даже мягкий осенний свет стал тускнеть, а багряные листья горных кленов и большие желтые листы тюльпанового дерева медленно утрачивали свой яркий цвет. Нати стало грустно. Перед глазами встало нездешнее, огромное и жаркое солнце, послышался ласковый шелест огромных резных листьев и плеск океанских волн на длинном-длинном пляже белого песка, привиделась широкая, ярко освещенная улица… Никогда ей больше этого не видеть!Бессмысленно, вся жизнь показалось вдруг пустой, глупой и бессмысленной. В глазах защипало, нахлынула тягучая, томительная тоска, и даже воздух стал словно бы более разреженным, так что с каждым вдохом саднило в груди.
- Смотри теперь!
С трудом подняв голову, Нати сквозь навернувшиеся слезы увидела, что Лисенок показывает на траву - туда, куда он посадил змею. Випера, судорожно вывернувшись, ожесточенно всаживала длинные чуть загнутые клыки в свою же спину. При каждом укусе она приподнимала голову, будто замахиваясь, стараясь, чтобы клыки вошли как можно глубже. Зрелище было жутким и все же каким-то завораживающим. Нати казалось, что она проникла в сознание твари, откуда плеснуло тою же беспросветной тоской, которая только что захватила и ее саму.
