– Я всё сказал. Или давай дальше смотреть, или лети к своей белочке, а мне на мозги не капай.
Ворон понурился, попереминался с лапки на лапку.
– Ладно, давай смотреть. Только чур – я сразу в двухтысячный год полечу, ладно? Мне в девяносто девятом надоело, когда мы с тобой сериал про спортсмена смотрели, на девяносто девятом надолго застряли, у меня от этого года уже оскомина, я там все наизусть знаю до последнего дня, до отставки Ельцина. А в двухтысячном уже Путина выбирали, там как-то поживее дело пошло. Хорошо? Не возражаешь?
– Не возражаю. Только смотри, насчет Романовых ничего важного не пропусти.
В качестве руководителя службы экономической безопасности Любовь Николаевна Романова чувствовала себя отлично. Тут было где развернуться ее деловой фантазии и интуиции и было на чем применять огромный опыт и глубокие знания. Андрею Бегорскому не пришлось жалеть о принятом решении.
Теперь она часто задерживалась на работе и иногда приезжала домой даже позже Родислава. Приезжала – и вставала к плите, бралась за тряпку и пылесос, стирала, убирала, гладила, спать ложилась далеко за полночь, вставала рано и все время не высыпалась. Иногда она чувствовала, что больше не может бороться со сном, и договаривалась с Бегорским, что возьмет свободный день среди недели, а в воскресенье выйдет на работу.
И в воскресенье, 27 августа 2000 года, Люба сидела в своем кабинете, который теперь располагался уже не на шестом, а на четвертом, «руководящем» этаже административного здания холдинга «Пищевик», и составляла план внеочередной проверки Иркутского филиала, где, как ей казалось, шли хищения. Около половины шестого позвонил отец.
– Любочка, ты где?
Вопрос был закономерным: отец звонил на мобильный телефон.
– Я на работе.
– Почему в воскресенье?
– Много работы, папа. Как ты?
– Не обо мне речь. Любочка, ты ничего от меня не скрываешь?
– Господи, папа, – рассмеялась она. – Что я могу от тебя скрывать? Я на работе, можешь перезвонить на городской телефон и проверить.
– Я не об этом. Ты ничего не слышала? Ничего тревожного?
Люба растерялась. В чем дело? Что отец имеет в виду?
– Телевизор не работает, все телепрограммы отключаются, НТВ пропало, «Культура» не показывает, а теперь уже и Первого канала нет, и «России» тоже. Люба, скажи прямо: началась война? На нас напали? Где ты на самом деле?
Ей стало страшно. Во время работы она не включала ни телевизор, ни радио, посторонние звуки мешали сосредоточиться. А вдруг, пока она тут сидит и пишет планы, случилось что-то страшное? Или у отца просто забарахлил телевизор? Или антенна на крыше дома сломалась? Надо немедленно проверить.
– Сейчас, папа, минутку, я проверю.
Она поискала на заваленном бумагами столе пульт, нашла, нажала кнопку. Ни по одному каналу трансляции не было. Люба почувствовала, как сердце оборвалось на мгновение и снова забилось, но уже не в груди, а где-то в горле. Значит, дело не в телевизоре и не в антенне. Она включила радио. Ведущий мирно беседовал с гостем студии о причислении к лику святых Русской Православной церкви последнего российского императора Николая Второго и членов его семьи. Канонизация состоялась дней десять назад на Архиерейском соборе, новость не была свежей, и это как-то успокоило Любу. Значит, ничего более острого на текущий момент не произошло. На всякий случай она нажала кнопку и переключила канал и сразу услышала:
– …Возгорание произошло около пятнадцати часов по московскому времени…
Горела Останкинская телебашня. Поэтому отключились каналы. Слава богу, не война. Всего лишь пожар.
Отец в первый момент успокоился, но потом снова заволновался.
– Ты правда на работе? – с тревогой в голосе спросил он.
– Ну а где же?
– Ты не в Останкино?
– Папа, что мне делать в Останкино? Я же не политик и не телезвезда. Успокойся, пожалуйста.
– Что? Что? Я плохо тебя слышу, Любочка! Алло!
– Папа…
– Я сейчас перезвоню! – закричал отец в трубку. – Я ничего не слышу, связь пропала! Алло!
