— Все очень просто. Хотел стать великим. Не великим полководцем, не великим государственным деятелем или еще кем-нибудь. А просто великим. Обладать величием, держать его в руках, как держат драгоценный камень или бутылку. Мне было безразлично, в каком виде я его обрету, лишь бы владеть им.
Впервые я признался в этом во всеуслышание.
— И ты что, не знал, как этого добиться?
— Я только думал, что знал, — засмеялся я, и она сжала мой локоть. Я могу вот-вот сдаться, подумал я и заговорил быстро-быстро: — Я считал, что обрету величие в театре. Знаешь, — добавил я, смеясь, — по правде говоря, я немало потрудился на этом поприще, но по-настоящему не предпринял никаких шагов. Я так никогда и не сделал ни единого хода, а делать ходы нужно даже тогда, когда ты еще не решил окончательно, какой вариант будешь разыгрывать. Если хочешь преуспеть, нельзя бояться неудач.
— А что ты намерен предпринять сейчас?
— Ничего. Все позади. Повторяю, ничего. Абстрактное Ничего с заглавной буквы. Поэтому я и стал телерепортером.
— Разве это так уж плохо?
— Совсем не плохо. Это как раз то, что мне сейчас требуется.
Теперь я был уверен, что не сдамся, не приму ее предложения. Вполне возможно, оно мне не под силу. Мое сопротивление оказалось успешным. Я торжествовал и в то же время испытывал чувство утраты.
— Бедный Стив!
— Нечего меня жалеть, — рассердился я. Ей явно было жаль меня.
— И тебе этого достаточно?
— А кто я такой, чтобы претендовать на большее? — Я хотел было сказать, что давно уже наполовину мертв, но вовремя остановился. — И кстати, чего хочешь ты? Ты считаешь, что должна получить сполна? Да?
— Не знаю. — Теперь она не смотрела на меня. — Но я постараюсь получить. И скрывать этого не собираюсь.
— И куда же заведут тебя твои попытки, как ты думаешь? — Наверное, я был жесток. Но это получилось помимо моей воли.
— Я хочу заставить мир признать, что я существую. Я хочу заставить его сказать: «Да, ты есть, и никакие удары судьбы не могли этому помешать. И если я причинил тебе что-либо дурное, то и ты отплатила мне». Я хочу сделать так, чтобы мир не мог не признать, что я существовала.
— И это все? — засмеялся я.
— Ни в коем случае. Я отплачу каждому негодяю, который когда-нибудь обидел меня или осудил. Они еще узнают, кто я и на что способна. Я раздавлю их, как вот эту медузу.
И она втерла медузу в песок.
Зашелестели на ветру листья деревьев, и на наши лица упали первые капли дождя. Ветер принес с собой дождь и запахи моря.
— Сейчас хлынет ливень, — заметил я. — Пойдем обратно.
Но ее пальцы только сильней сжали мой локоть.
— Подожди.
Капли дождя были холодными, они прыгали по лицу Ады. Где-то далеко пророкотал гром. На испещренной пунктиром линии горизонта, где смыкались темное море и небо, вспыхнул зигзаг молнии, осветившей мир на мгновенье желтым светом. Стеной полил дождь.
— Мы промокнем. — Я дрожал в одной рубашке, прилипшей холодным пластырем к телу.
Она прижалась ко мне.
— Я тебя согрею.
Я почувствовал прикосновение ее стройной спины и ощутил под руками округлость упругой груди. Блузка у нее была мокрой, и от нее тоже веяло холодом. Потом в моих объятьях она начала согреваться, наши тела соприкасались, и я почувствовал тепло.
Влажные, уже не золотые, а потемневшие от воды и разметавшиеся по ветру волосы лезли мне в лицо.
— Стив, — позвала она.
— Да? — прошептал я ей на ухо.
— Люби меня, Стив. Пожалуйста, люби меня.
Я молчал.
— Будешь любить меня, Стив?
Ее мокрая гладкая щека коснулась моей щеки.
Я опять промолчал.
— Ты не ответил, — прошептала она.
— А что я должен ответить?
— Ты хочешь сказать, что не любишь меня?
— Вовсе нет. Ничего подобного.
— А как же тогда тебя понимать? Ты хочешь сказать, что я нравлюсь тебе, как может нравиться любая проститутка? Только так и не больше? Это ты хочешь сказать?
Меня вдруг охватило чувство… вины.
— Нет, — принялся я убеждать ее, а может — себя. — Я люблю тебя так, как могу любить женщину. На большее я не способен, слишком поздно. Ты это прекрасно знаешь.
— И ты в это веришь? Или ты знаешь, что это ложь?
— Это правда.
— Нет! — не сказала, а крикнула она. — Ты просто убедил себя в этом. И я ничего не могу поделать. — Она прильнула ко мне, на мгновенье я вдруг ощутил вес ее холодного и неподвижного тела. — Ничего, — повторила она и, оттолкнув меня, резким движением высвободилась из моих объятий. Я было протянул к ней руки, но тут же опустил их.
— Пойдем, — сказала она. — Вернемся в отель.
Всю ночь гудел ветер и стучал в окна дождь. Лежа в большой старинной кровати, я смотрел на наглухо прикрытые двойными рамами окна и прислушивался к шуму ветра и дождя и к дыханию Ады, которая, я был уверен, не спала. Перед рассветом ветер стих, перестал и дождь. Утро было серым, но спокойным. Мы уехали рано, чтобы поспеть на первый паром. У конторки мы с Адой стояли порознь. Хмурая хозяйка молча подала мне счет, и так же молча я оплатил его. Беря сдачу, я заглянул ей в лицо, и мне показалось, что она улыбается.
Все было кончено.
