— Ладно, Билл, раз ты говоришь, значит, так и есть. — Сильвестр знал, когда нужно расточать сладкие речи, когда приставить нож к горлу, а когда и просто закончить разговор. — Мы еще позвоним тебе. — Он положил трубку и повернулся к нам: — Слышали? То же самое нас ждет везде.
Он проверил. Лишь в пяти или шести округах ребята сказали: «Плевать, справимся». Но этого было недостаточно.
— Понятно? — спросил Сильвестр, закончив последний разговор. Он посмотрел на часы: — И в довершение всего через несколько минут наш аристократ выступает по телевидению.
Он включил телевизор. Минут пять ожидания, затем раздалась музыка, сопровождающая предвыборную кампанию Ленуара, а потом на экране появились он и его жена. Назовет ли он меня совратителем и развратником, как это сделали бы двадцать лет назад? По-видимому, нет. Ленуары с минуту сидели, держась за руки и говоря друг другу комплименты. Преданная пара. Такие верные. Такие домашние.
— Эта сука, ох, эта сука… — раздался шепот Ады.
Они не назвали меня, но высказались так, что я сразу заерзал в своем кресле и испытал острое желание провалиться сквозь землю.
Ленуар рассказал о девушке, о поданном ею заявлении в суд, но меня по имени не назвал.
— Не будем судить нашего приятеля слишком строго, — журчал он, — хотя бы из жалости к несчастной девушке.
Вроде выборов 1956 года в демократической партии, когда было сказано, что неудобно вести разговоры о плохом состоянии здоровья Эйзенхауэра, или выступления Никсона, который заявил, что не собирается обсуждать бракоразводный процесс Стивенсона.
Затем Ленуар и его жена поговорили еще немного, и он сказал:
— Я знаю, что могу положиться на тебя.
На что она ответила:
— А я, дорогой, знаю, что могу положиться на тебя.
Он обнял ее, а камера приблизилась, дала их — истинных аристократов, мистера и миссис Америка — крупным планом.
— Эта женщина, — начала Ада, — эта женщина…
Она не закончила фразы, и я понял, что у нее нет слов выразить свою ненависть к той, чьи фотографии пятнадцать, нет, целых двадцать лет печатались в разделе великосветской хроники «Таймс-Пикэн» и кто нанес ей такое оскорбление. Ни одному мужчине не суждено узнать, как может женщина ненавидеть женщину.
— Ладно, — вмешался Сильвестр, — именно с этим нам и предстоит бороться. Пока мы не можем обратиться в суд с заявлением о привлечении газет к ответственности за клевету, потому что тот материал, который они до сих пор использовали против нас, приводится с чужих слов. Попробуем предъявить обвинение в клевете девице, а заодно и Ленуару, хотя у нас нет достаточных оснований, а потом уж и газетам и всем прочим, как только они выступят от себя, что они, разумеется, не преминут сделать. И этого еще не достаточно. Нам нужно нанести ответный удар. Мы должны так подорвать их репутацию, чтобы окончательно уничтожить их всех.
— Каким же это образом? — спросил я. — Как?
— Нужно подумать. Разумеется, у меня есть запасной план на случай аварии. Я могу обвинить Билла Ли не только в клевете, но и в мошенничестве с налогом. Но и этого недостаточно. Обвинение надо предъявить самому Ленуару. А против него у нас ничего нет. Я уже давно держу его под контролем. — Он опять ожег меня взглядом: — А ты дал им повод, причем такой, какой не используешь против них.
Он говорил тихо, и я помертвел. Руки у меня стали холодные как лед, и я стиснул их, чтобы не было видно, как они трясутся.
— Неужели он уж так безгрешен? — спросила Ада.
— Да. Слишком он глупый, будь он проклят, чтобы нагрешить. Если бы он участвовал в политике раньше!
Короткими упругими шажками он прошелся по комнате. Лоб его был нахмурен, губы стиснуты. Я еще никогда не видел его таким озабоченным.
— Что же делать? — спросил он. — Что нам делать? — Он говорил не с нами, а с самим собой. Он остановился у окна, посмотрел на улицу, потом, покачав головой, повернулся к нам. — Если бы он участвовал в политике! — повторил он и снова вернулся в глубь комнаты. Слышно было его дыхание. Я понял, что он решает то, что должен решить. Он снова стиснул губы, но лоб его разгладился, и я понял, что решение принято.
— Ограничимся пока заявлением о привлечении к ответственности за клевету, — сказал он. — Это лучшее, что мы можем сделать. Потребуем у каждого из них компенсации в миллион долларов, а у Ленуара два миллиона. Оснований особых у нас нет, но это не имеет значения. После выборов просто забудем обо всем. Ада, вы с Томми во время выступления по телевидению назовете все случившееся политической уткой. Ада должна настаивать, что ей известно, что все это ложь, что она уверена в Томми и так далее. Будем называть их клеветниками и поднимем столько шума, что люди, надеюсь, по крайней мере забудут, о ком шла речь. — Я увидел, что уверенность возвращается к нему, как ветер в паруса. — Может, нам еще удастся выпутаться.
— А почему бы не действовать наверняка? — спросила Ада.
Сильвестр повернулся к ней. С минуту он молчал.
— Обязательно будем, — усмехнулся он. — Только посоветуйте как, и мы тотчас же начнем.
