— Ну? — совсем тихо спросил он, посмотрев поочередно на каждого из нас.
Потом они посмотрели друг на друга, но совсем не так как полчаса назад.
— Я передумала, — сказала она. — Давайте предоставим ему возможность выйти из игры.
Несколько секунд он изучал ее лицо.
— Ваше право, — пожав плечами, сказал он. — Вам и решать. Надеюсь, еще не поздно.
Он поднял трубку и набрал номер.
— Мистер Ланкастер? Мы пересмотрели наше решение и готовы согласиться на ваше предложение. — Он замолчал и я увидел, как менялось его лицо, пока голос в трубке быстро и сердито что-то ему выговаривал. Различить слов я не мог. Наконец Сильвестр чересчур вежливо сказал: — Он не снимет свою кандидатуру? Что же, в таком случае мы вынуждены действовать, как намеревались.
Он бросил трубку на рычаг и поднял на Аду взгляд, в котором, мне показалось, светилось любопытство:
— Мы несколько опоздали. Не очень, но тем не менее опоздали. Ленуар не выйдет из игры. Дело в том, — он помедлил, и его темные глаза вонзились в лицо Ады, как будто он хотел на нем что-то отыскать, — что пятнадцать минут назад Марианн Ленуар пустила себе пулю в висок.
Смертельно побледнев, Ада широко открытыми непонимающими глазами смотрела на него.
— Боже мой! — охнула она и, выбежав в соседнюю комнату, захлопнула за собой дверь.
С минуту царило молчание. Потом из-за двери донеслись всхлипывания — первый и последний раз в нашей совместной жизни я слышал, как она плачет.
«Свободная пресса» рассказала всю историю, вынуждены были повторить ее и другие крупные газеты.
Мы одержали победу большинством в 127 000 голосов.
Люди запрудили улицы; навалившись на украшенные яркими флажками канаты, они застыли в покорном ожидании и с любопытством вглядывались в даль в надежде увидеть Томми и Аду Даллас. А над городом стоял гул толпы — так порой гудит ветер в высокой траве или, пожалуй, в листве деревьев. Нет, этот гул был похож только на гул застывшей в ожидании толпы.
Мой микрофон был установлен напротив главного входа в Капитолий на Лафайет-стрит. Длинный провод шел от него к фургону, на крыше которого размещались две цветные телевизионные камеры. Я вел репортаж.
— Огромная красочная толпа замерла в ожидании нового губернатора и его очаровательной супруги, — сказал я в микрофон. — Процессия вот-вот двинется в путь. Все ее участники уже сидят в машинах. Мы ждем только, когда губернатор, прошу прощения, он станет губернатором через несколько минут, когда мистер и миссис Даллас займут свои места в губернаторском «кадиллаке», и тогда мы тронемся.
Длинная вереница разноцветных машин с откидным верхом, битком набитых так называемыми «уважаемыми гражданами штата», стояла на мостовой между канатами. Наконец из здания выскочил изящный человек с черными усиками в большой белого фетра шляпе — официальный распорядитель церемонии. Лицо его было озабоченно-важным. Четыре полицейских, по два с каждой стороны, в отполированных до блеска сапогах и заутюженных до острия ножа бриджах стояли возле веревок на тот случай, если толпа вдруг рванется внутрь. Но полицейским нечего было делать, потому что это была, как я уже сказал, застывшая в покорном ожидании толпа.
— Где же Томми? — наконец выкрикнул кто-то, а потом несколько голосов завопили: — Ада! Ада!
Сколько времени прошло с тех пор, как я ждал в тот последний раз Аду? Один в пустой комнате, в старом, стоявшем на ветру отеле, на берегу покрытого шапками белой пены океана. Время мчится из прошлого в будущее, настоящего у него нет. Прошлое в десять секунд — это то же самое, что прошлое в десять лет. Вот и то ожидание в пустой комнате отеля могло быть и вчера, и два десятилетия назад. А в действительности с тех пор прошло два года.
Сейчас, наверное, она получила все, что хотела.
Я посмотрел на машину, в которую ей предстояло сесть. (Было объявлено, что не в пример прежним губернаторшам, она будет сопровождать своего мужа. Прочитав это сообщение, я почему-то вспомнил записанный на ленту разговор Ады с Сильвестром Марином.) Это был золотистый «кадиллак» с откидным верхом, украшенный лилово-золотыми лентами — цвета штата, — с черной обивкой внутри.
— В губернаторской машине, дожидаясь мистера и миссис Даллас, уже сидит бывший губернатор штата, — сказал я в микрофон.
Я взглянул на него: он тяжело откинулся на черные кожаные подушки и явно сердился, что его заставляют ждать. Я видел густые пыльно-серые волосы, второй подбородок, опущенные в горькой гримасе углы рта, когда он забывал улыбаться и помахать рукой приветствующей его толпе.
Отставка была явно ему не по душе. Словно голый под дождем. То был самым большим человеком в штате, законным боссом четырех миллионов людей, а через несколько минут, как только другой дотронется до Библии, произнесет слова присяги и пожмет кому-то руку, снова превратится в провинциального адвоката с конторой на Мейн-стрит. Вот у кого будет сосать под ложечкой.
Кому понравится, когда у него забирают его величие? Черт побери, и мне бы от этого было кисло. Но у меня никогда не будет возможности испытать такую утрату.
