Опыт Соединенных Штатов и Франции ясно показывает, что рычаги влияния, имевшиеся у рабочих, при переходе от бума к относительной стагнации в конце 1960-х — начале 1970-х годов уже не были лишь проявлением капиталистической конкуренции, как в начале спада конца XIX века[222]. Теперь они стали важным самостоятельным фактором, влиявшим не только на сжатие доходности, лежавшей в основе этого перехода, но и на направление спада по инфляционному, а не дефляционному пути. Сказанное не исключает действия капиталистической конкуренции на сжатие доходности; равным образом оно не означает, что рабочие и представляемая ими общественная сила получали выгоду от инфляционной природы спада — конечно нет. Сказанное означает лишь то, что модель Бреннера — почти исключительное преобладание капиталистической конкуренции над борьбой труда с капиталом — соответствует реальности последнего Большого спада еще меньше, чем это было верно для предыдущего.
Пристальнее вглядевшись в воздействие мобильности капитала на трудовые рычаги, мы получим новые подтверждения нашего заключения. В 1970-х годах особо сильно проявилась тенденция к миграции капитала, включая промышленный капитал, в страны с более низкими доходами и более низкой заработной платой. Тем не менее, как детально задокументировал Беверли Сильвер (Beverly Silver), перенесение промышленной деятельности из более богатых стран в более бедные нередко приводит не к «гонке взаимных уступок», а к возникновению новых сильных рабочих движений в тех регионах инвестиций, где зарплата ниже. Хотя поначалу корпорациям особенно привлекательными казались страны третьего мира — Бразилия, Южная Африка, Южная Корея с их дешевой обучаемой рабочей силой, распространение там капиталоемких отраслей производства массовой продукции привело к появлению нового боевого рабочего класса, обладавшего значительной разрушительной силой. Эта тенденция была очевидна уже в конце XIX и в начале XX века в текстильной промышленности, главной отрасли промышленности британского капитализма. Но она проявилась гораздо сильнее в ведущих отраслях американской капиталистической промышленности, в частности в автомобильной[223].
Так, попытки капиталистов обойти давление рабочих на прибыль за счет перемещения производства лишали капитал немалых преимуществ, таких как размещение вблизи богатых рынков и в более безопасных политических условиях, и не приносили ожидаемого выигрыша в виде избытка низкооплачиваемых и легко поддающихся дисциплине трудовых ресурсов. Эта тенденция вкупе с некоторыми другими (которые мы рассмотрим позднее) внесла свой вклад в массовое перенаправление потоков транснационального капитала в 1980-х годах из регионов низкой и средней доходности в Соединенные Штаты. Я не отрицаю того факта, что передислокация производства подрывала влияние рабочего движения в тех странах, которые пережили мощный чистый отток капитала. Я просто говорю, что в целом это явление в результате обернулось против самой доходности, а что касается Соединенных Штатов, то там чистый отток средств вскоре превратился в колоссальный чистый приток. И если во время Большого спада влияние рабочих снижалось (а оно так и было), то объяснение этого явления не следует искать исключительно в мобильности капитала.
Недостаточно убедительны и ссылки на миграцию рабочей силы. Действительно, в последние тридцать пять лет миграция рабочей силы, преимущественно из бедных стран, по сравнению с концом XIX века выросла чрезвычайно — создавая высокую конкуренцию для рабочих богатых промышленных стран. Тем не менее в конце XX века значительно возросла и способность рабочих в богатых странах бороться с конкуренцией иммигрантов (зачастую путем обращения к расистской идеологии и практике)[224].
Таким образом, аргументация Бреннера, согласно которой капиталистическая конкуренция была гораздо более важным фактором, чем борьба труда и капитала, в продолжительном и охватившем всю систему сокращении доходности, противоречит действительному историческому взаимодействию горизонтальных и вертикальных конфликтов. И хотя во всемирном масштабе конкуренция исторически действительно имела огромное значение — причем капиталистические войны мы считаем высшей формой этой конкуренции, — борьба труда с капиталом никогда не была всего лишь «зависимой переменной» величиной, появившейся накануне и на ранних стадиях последнего Большого спада[225]. Противоречия между трудом и капиталом по поводу заработной платы и условий труда в главных регионах капитализма не только внесли свой вклад в сжатие доходности в критический период 1968-1973 годов, но и, что важнее, заставили правящие классы ведущих капиталистических стран пойти по инфляционному пути выхода из кризиса, отвергнув дефляционный путь.
