Адаптация полностью

Айне тепловизору не поверила и, решившись, зашла в дом номер пять. Согласно имевшимся данным там обитала семья из трех человек. Все трое были обыкновенны и тем интересны. Особенно ребенок. Его звали Петром, ему было девять лет. Он любил играть в мяч. Айне подумала, что если Петр в доме, то можно попросить, чтобы он поиграл в мяч с ней. Подобного опыта у нее еще не имелось.

Дверь, как и все предыдущие, была открыта. Внутри стоял резкий специфический запах, эхо которого звучало и на улице, но слабое, смешанное с иными ароматами. Вонь заставила Айне зажать нос пальцами и положить руку на рукоять пистолета.

Тод говорил, что подобное действие лишено смысла, но прикосновение к оружию подействовало успокаивающе.

Секунд через десять обоняние адаптировалось. Зрение к освещенности тоже.

Было сумрачно. Глубокие тени лежали в углах и под узкой лентой стола, что вытянулся вдоль стены. Две колоннообразные опоры сияли хромом, как и шарики на спинке кровати. Сама кровать была пластиковая, и матрац на ней хранил очертания человеческого тела. А еще – желтые капли, похожие не то на мед, не то на янтарь.

Они и были источником запаха.

Айне, взяв со стола ложку, попыталась сковырнуть каплю, но та прочно приклеилась к ткани.

– Есть здесь кто-нибудь? – Айне бросила ложку и, плюхнувшись на колени, заглянула под кровать. – Тут кто-нибудь есть?

Никого. Ни под кроватью. Ни в шкафу, зажатом между двумя стойками. Ни под второй кроватью. Ни даже в черном зеве погреба, в который Айне не стала лезть, но посветила фонариком, проверяя.

Исследование второго дома дало аналогичный результат. И третьего.

Дойдя до конца улицы, Айне вынуждена была констатировать очевидное: поселок Омега формально прекратил свое существование. И маловероятно, чтобы Тод имел отношение к случившемуся. Жителей не ликвидировали. Они просто исчезли.

Поселок горел долго, красил заревом огней темное небо. Начавшийся ближе к утру дождь лишь заставил пламя прижаться к земле, но не убил. Шипело. Стреляло искрами и хрустело костями перегородок. Стонали, оседая на землю, дома. Вытягивались в тучи лестницы из черного смрадного дыма.

А на Двине дым был белым.

Колокольный звон был слышен издали. Он катился по реке, замкнутый меж стен зеленого леса, и таял у горизонта. А может и не таял, но уходил в светлую полосу между небом и землей.

– Хорошо-то как, – сказал напарник, развалившись на берегу. Босые пятки его почти доставали до воды, и волны пытались добраться до них. Не выходило. Волны таяли во влажном песке, а напарник продолжал пялиться в небо, прикрывая лицо растопыренной ладонью.

Красная косынка прикрывала шрамы на запястье. Сияли латунью начищенные шестеренки на проволочном ожерелье, синела на предплечье татушка.

– Хорошо, – согласился Глеб.

Он только-только вышел из воды и теперь стоял, подняв руки. Кожа в момент пошла мурашками, а солнце нещадно палило плечи. И серый слепень прилип к животу.

Плевать.

Когда укололо, Глеб пришиб слепня и кинул комок в воду. Пусть рыбы порадуются.

Чуть дальше река разливалась широким плесом, и на мелководье нарядной желтизной просвечивало дно. Метались рыбьи тени, и синий зимородок задремал на ивовой ветке.

Порыв ветра тронул бритый затылок, лизнул разгоряченные плечи и плеснул в лицо вонью с завода. Глеб поморщился, а напарник, скривившись, перекатился на живот. Он уткнулся лицом в ладони и пробурчал:

– Скорей бы закончилось.

Это вряд ли.

А ветер все нес и нес клочья дыма, разбивая идиллию лета. И как-то неприятно стало, точно его, Глеба, этот ветер тыкал в дым, как котенка в лужу мочи.