Лиза кивнула. Но почему-то, может быть, впервые – я не поверил ей. Мне очень хотелось, чтобы она, как в нашем общем с ней сне, произнесла сейчас слово «Знаю». Но она не произнесла.
Знание и понимание – это ведь разные вещи, да?
Мы много чего не сказали друг другу. Из этого мог бы получиться отличный роман.
На следующий день я собрался съездить повидаться с отцом и братом, но оказалось, что Украина «временно», – как сообщили по ТВ, – закрыла свои границы. Тогда я позвонил в Днепропетровск и услышал в трубке вполне бодрый голос отца.
– Ну ничего, – говорил отец, – главное, быть счастливым, сынок. Я вот счастлив.
– У меня тоже все нормально, пап.
– Я слышал, у тебя книга вышла, сынок! Тут у нас еще ловят по спутнику российские каналы, там передали… Ты молодец!
– Да… спасибо, пап.
– А о чем книга, сынок?
– Обо… не обо мне, папа, о людях… о любви (хотя хотелось сказать: «нелюбви»).
– Привези почитать, когда границу откроют. Я горжусь тобой. Жалко, мама не дожила, как бы она гордилась…
– Да, папка, да, – говорил я, бестолково улыбаясь… А Боря как?
– Уехал с семьей куда-то за границу… говорит, что там будет пережидать все эти катаклизмы. Ну ничего, сдюжим. Если войну пережили, то уж это точно переживем.
– Переживем, па, точно!
– А девушка, сын, девушка у тебя есть? Как на личном фронте?
– Есть девушка, есть, – заверил я его.
– Точно? – придирчиво улыбаясь, спросил отец.
– Да есть, есть! – смеялся я.
– А где она? – не унимался отец.
– Да вот, рядом сидит.
– Ну-ка, дай ей трубку…
Я дал Лизе трубку, и она, ослепляя отца своей длинной счастливой улыбкой, стала что-то слушать… Потом, кажется, спрашивала про огород на даче, говорила о том, что мы едим на завтрак и на обед, о последних событиях в политике и о солнце.
– Ничего, разберутся, и границы откроют, и все будет иначе, – сказал мне напоследок отец, – вы давайте там, дети, до встречи…
– До встречи, папка!
– Вот я и познакомилась с твоим отцом, – сказала мне, сияя улыбкой, Лиза.
Дозвонился я и на мобильный владельца своей квартиры. Начал было ему говорить про деньги за квартиру, но он, не слыша меня, сразу стал бурно, солнечно рассказывать:
– Надо же, какой счастливый звонок! Мы с Маринкой только что встретили наконец своего гуру, представляешь? Полтора года всего искали – и вот, так быстро его нашли… Наверное, время уже ускоряется. Проходили по пляжу мимо маленькой деревни, навстречу нам идет индиец лет шестидесяти, остановился, посмотрел на нас и спокойно сказал, чтобы мы шли за ним. Попросил только, чтобы мы выбросили наши паспорта, деньги, мобильные телефоны. Я как раз собрался бросить свой мобильник в море, как ты позвонил. Представляешь, это последний телефонный звонок в моей жизни! По-след-ний! Как ты живешь?
– Хотел тебе выслать деньги за ква…
– Ничего не нужно, кроме поиска самого себя. Я уже близко, оно есть, да, Маринка? Мы уже близко. Мы идем в горы, за теплом для себя. Наш гуру сказал, что время внешнего тепла иссякло, сосуд догорел. Теперь главное – найти и разжечь в себе свой внутренний огонь, который никогда не затухает. Найди свой огонь. Разожги его в себе. Ну все, до встречи у всемирного костра жизни!
– До встречи, – сказал я и положил трубку.
Через три недели все резко ускорилось. Каждый день теперь все больше напоминал последний. По мере того, как попытки разжечь солнце гасли, закрывались границы не только между государствами, но и между городами внутри стран. Многие магазины уже не работали, хотя продуктов еще хватало – все-таки капитализм с его накопленным товарным изобилием не так легко с первого удара отправить в нокаут. Но что самое удивительное: вовсю пылало ярчайшими красками телевидение.
Уже почти не выходили газеты, дышал на ладан общественный транспорт, но как только человек включал пластиковый ящик – экран всякий раз вспыхивал цветом, разражался звуком, и в нем обязательно демонстрировалось что-то чрезвычайно увлекательное из жизни микросхем. Пропали лишь передачи для детей. Но большинство программ для взрослых, причем вполне серьезные – продолжались. Ведущие с возбужденными то ли от переживаний, то ли от алкоголя, то ли от антидепрессантов лицами вещали день и ночь, соревнуясь в методах и страстях освещения происходящего. Это был настоящий шабаш ТВ, питаемый, казалось, какой-то невиданной космической энергией, которой наверняка хватило бы на излечение десятков солнц.
В одной, например, программе, было затеяно бурное обсуждение того, какая нация наиболее стойко переживает катаклизм конца света. Украинцы спорили с русскими, русские с поляками, поляки с немцами, немцы с французами, французы с англичанами… Москвичи с остальной Россией – и все это транслировалось по телемостам.
На российском ТВ возник довольно роскошно оформленный канал «Вече спасения», который обвинял во всем евреев, кавказцев и всех тех плюгавых русских, кто не считает себя принадлежащим к великой империи.
